У вас есть масса причин вернуться в Лиссабон, даже если вы там ни разу не были. Ведь теперь португальская столица – на карте Аэрофлота

 

В восемь утра крошечное кафе в старинном лиссабонском районе Морария переполнено: три столика заняты местными старушками, у стойки – пара работяг, припозднившийся офисный клерк и пожилая «девушка» в виниловом комбинезоне и ярко-розовом парике.

Увидев меня в этой маленькой шумной толпе, хозяин заведения кричит:

– Bom dia, сеньора! Как обычно?

Я завтракаю здесь в третий раз. И у меня уже есть «как обычно»: galão – кофе с молоком, стакан теплой воды и torrada – тост из свежего хлеба, политый растопленным сливочным маслом. В этом весь Лиссабон: достаточно пары дней, чтобы почувствовать себя своим в этом древнем городе на другом конце Европы.

Узкая, вымощенная камнями улица исторического центра уходит круто вверх, к замку Святого Георгия: город построен на холмах, которых официально семь, а на самом деле двенадцать – отсылка средневековых историков к великому Риму, память тех времен, когда Португалия владела половиной мира и всерьез полагала свою столицу наследницей Вечного города. Навстречу, позванивая, выкатывается трамвай, местная гордость, воспетый в многочисленных фаду amarelo da carris – «желток». На подножке висят дети. Они хохочут, перекрикивая скрежет старинного механизма, и здороваются с полицейским, который, впрочем беззлобно, грозит им пальцем.

Разогнавшись с горки, «желток» вдруг резко тормозит: прямо на путях стоит обычная садовая тачка, доверху наполненная листьями свежего латука – alface. В Лиссабоне это больше чем салат – один из символов города. Собственно, коренные лиссабонцы так себя и называют: alfacinha, «салатники». В лихие времена латук, обильно растущий на замковом холме, кормил и горожан, и скот.

Водитель трамвая спокойно ждет, пока владелец зеленной лавки уберет с путей свой товар. Здесь кричать и требовать бесполезно: впереди целый день, что решат какие-то десять минут? Настоящие «алфасинья» не торопятся и мало о чем всерьез беспокоятся, своей философской неспешностью задавая ритм городу и делая Лиссабон непохожим на прочие европейские столицы. Жизнь в старинных кварталах течет подобно великой реке Тежу: медленно, по привычному руслу, вскипая ненадолго праздниками и быстро успокаиваясь. Здесь не очень прилично быть богатым, а если уж судьба подкинула деньжат, тратят их тихо.

«Счастье – понятие безусловное, – говорит сквоттер Луиш. Он живет в заброшенном старинном доме, который уже выкупила крупная строительная компания, но тот факт, что ему придется переезжать, Луиша не слишком печалит. – Счастье или есть – или нет. От денег мало зависит. Солнце – бесплатно, ветер с океана – бесплатно, в саду сядь, на город посмотри – тоже бесплатно! А на вино и сардинку не так уж много нужно».

Садов в Лиссабоне немало: в сезон цитрусовые рощи окутывают город тончайшей ароматной дымкой, сквозь которую пробиваются запахи свежемолотого кофе и чеснока, жарящегося в оливковом масле. Чтобы попасть в сад Турел, где находится одна из самых эффектных смотровых площадок, надо пройти через Байшу, Нижний район. Это средоточие туристов и торговцев начинается с площади Мартим-Мониш – огромного, облицованного белым камнем пространства, которое когда-то было застроено дворцами знати. Их уничтожил диктатор Салазар в угаре построения Нового государства. Предполагалось, что отсюда на замок Святого Георгия будут смотреть сооружения, больше соответствующие духу республики. Однако дальше пустыря дело не пошло: до самых 1960‑х, когда на Мартим-Мониш построили огромный отель, а самой площади попытались придать современный вид. Но как это часто бывает, дух и смысл пространства определили не постройки, а люди.

Эмигранты (выходцы из бывших колоний – индийцы, непальцы, китайцы) облюбовали ветшающую Морарию и на десяток лет сделали Мартим-Мониш своей вотчиной. Не то чтобы опасной, но неспокойной. И лишь в последние несколько лет площадь, пережившая и роскошь, и запустение, обрела свой нынешний вид: сейчас здесь проходят фестивали уличной еды, играют диджеи, на огромном экране показывают артхаусное кино.

Эмигрантов по-прежнему много, но теперь это фишка: китайский Новый год, праздник Дивали, масштабные зумба-фестивали – все тут разноцветное, многонациональное и привлекающее туристов не хуже знаменитого двенадцатого трамвая, конечная остановка которого находится здесь же, у церкви Носса-Сеньора-да-Сауде, единственного здания, уцелевшего в годы перестроек.

После сонной Морарии Байша, до которой оттуда идти минут пять, оглушает. На площади Фигейра – рынок с фудкортом, где торгуют сырами, медом и вишневым ликером жинжинья. На площади Росиу – туристические автобусы и перуанские музыканты. Удивительным образом все это столпотворение не выглядит декорацией – скорее средневековой ярмаркой с поправкой на технологии. Шум, запахи и особенно черно-белая мозаика, которой выложена площадь Росиу, знаменитая calçada portuguesa, опьяняют в буквальном смысле слова: если пройти метров пятьдесят, глядя на каменные узоры, закружится голова. Потому местные и называют Росиу Пьяной площадью, не забывая, впрочем, добавить, что каких-то полтора века назад вот тут, прямо на этом месте, совершались аутодафе:

– Понимаешь, мрачные времена. Теперь-то уже не так, но вот моя прабабка приходила сюда еще до Великого землетрясения.

Португальцам вообще свойственно вспоминать о событиях многовековой давности так, словно это было вчера. Время не делится на годы и поколения: все, что происходило двести лет назад, произошло с каждым из них. Наверное, именно здесь следует искать корни saudade – странного и удивительного феномена, свойственного только португальцам. В этом непереводимом слове все: тоска по великому прошлому, печаль несбывшихся мечтаний, неистребимая надежда грядущих обретений. Которые, впрочем, будут пущены по ветру.

– Никогда мы не умели считать, – без малейшего сожаления констатирует владелец кафе Tendinha. За последний месяц он получил десяток предложений продать заведение – Лиссабон на пике моды, недвижимость дорожает. – Бывали у нас богатства и побольше, а толку?

«Бывали» – это значит, в эпоху Великих географических открытий, когда золото и специи Нового Света ненадолго сделали Португалию самой богатой европейской державой. «Все утекло сквозь пальцы, ничего не осталось», – говорит португалец с изумительной гордостью человека, которому удалось промотать немыслимое состояние. Тоже, знаете ли, не каждому дано! И потому к новым деньгам, которые хлынули в Лиссабон буквально в последние пару лет, здесь относятся философски: пройдет и это.

– Ну подорожало все на какое-то время, – говорит сеньор Жузе. Ему под семьдесят, но каждое утро он спускается из Байрру-Алту, Верхнего района, чтобы выпить кофе на площади Росиу. Это для него и тяжело, и дороговато, но он делал так пятьдесят лет и не собирается отказываться от своих привычек. – Потом опять подешевеет. А потом опять подорожает. Так жизнь устроена. Прилив – отлив. Жизнь – она как море. Вы море-то уже видели?

Морем в Лиссабоне называется вся большая вода – от реки Тежу до Атлантического океана. Я сверяюсь со своим маршрутом: нет, еще не видела, к морю поеду завтра – электричкой с вокзала Кайш-ду-Содре.

– Планы? – изумляется сеньор Жузе.
– При всем уважении, сеньора, Португалию невозможно понять по плану. Планы, meu Deus! Шопинг, маршрут, экскурсии… Ничего вы не увидите и не поймете!
– И что же мне делать?
– Потеряйтесь! – для пущей убедительности сеньор Жузе повторяет это слово на трех языках. – Просто – потеряйтесь. И наслаждайтесь этим. Таков уж Лиссабон.

Он встает, приподнимает шляпу в знак прощания и уходит, опираясь на трость и вызывая в памяти облик великого Фернандо Пессоа. И мне не остается ничего, кроме как последовать его совету.

В сад Турел я пойду на закате. А сейчас, через пешеходную руа Аугушта, мимо ресторанов, магазинов и застывших мимов, сквозь Триумфальную арку – к воде. Там, за идеальной геометрией площади Коммерции, течет в океан Тежу. Несколько лет назад сюда вернулись дельфины: если повезет, можно увидеть, как они играют в реке. Если повезет, можно услышать прекрасные морны, которые поет на набережной кабо-вердианка с лицом и голосом молодой Сезарии Эворы.

– Может, повезет, – пожимает плечами парень с удочкой, когда я спрашиваю его, хорошо ли клюет в центре города.

По-средиземноморски хитроватые, во всем, что касается отношений с судьбой и удачей, португальцы доверчивы как дети. Они покупают лотерейные билеты и рассказывают друг другу истории об одном официанте из Байрру-Алту, который выиграл кучу денег в казино «Эшторил».

– И разбогател?
– Нет, но повеселился хорошо!

Набережная сменяется вокзальной пристанью Кайш-ду-Содре, потом старинными доками, в которых теперь дискотеки и ночные клубы. И вот уже вдоль Тежу тянутся велосипедные и беговые дорожки – в районе Сантуш живут молодые и спортивные. Они бегают по утрам, едят вегетарианскую еду, покупают автомобили с гибридным двигателем и свободно говорят по-английски. Они хотят карьеры и денег, но не хотят брака и холестериновых бляшек. Они рады, что Лиссабон меняется: можно хорошо зарабатывать, не уезжая из страны.

– Да ну, Старый город, – морщится Луиш, владелец дискотеки, ночного бара и прачечной. Зажиточный парень, пробегающий ежедневно по десять километров. – Там одни туристы и пенсионеры. Машину не припаркуешь, все дорого… А здесь у меня бизнес и вид на реку.
– И на что ты потратишь деньги?
Секунда раздумья, и Луиш отвечает:
– Подожду, когда мода пройдет, и куплю квартиру в Старом городе.

Музей МААТ (изгиб его смотровой площадки имитирует гигантскую волну) нависает над Тежу сверкающим белоснежным фасадом. Под его сенью старая речная станция «Белен» выглядит случайно попавшим сюда домиком. В мощеном дворике дети запускают piao – деревянный волчок на длинной веревке. В тени уличного навеса люди пьют кофе с шамусой – треугольными пирожками с курицей карри, лакомством, привезенным когда-то из Индии и прочно осевшим в традиционной португальской кухне.

Последняя остановка перед океаном. Дальше, за Торри-ди-Белен, начинается Атлантика. В этой части города все напоминает о великих открытиях и великих богатствах: кружево монастыря Жеронимуш, заполненная яхтами марина, морской музей, далекий маяк Бужиу – официальная метка места, где река переходит в океан. Путь от центра Лиссабона до Белена занимает пару часов, если не отвлекаться на Музей карет и Музей трамваев. Кондитерская «Белен» переполнена, очередь за знаменитыми pasteis de nata стоит на улице. За слоеными корзиночками с заварным кремом приезжают сами лиссабонцы – даром что такие же продаются по всему городу. Такие, да не такие. Вот сардины – казалось бы, рыба и рыба, а не зря они каждую субботу ездят за сорок километров, чтобы поесть их в одном особенном месте.

Еда – это важно. Португалец может пропустить встречу, отменить свидание, перенести что угодно, но только не прием пищи. И потому я, посмотрев на часы, сажусь в 15-й трамвай. У меня тоже есть особенное место, и к обеду мне надлежит быть там, в Алфаме, в маленьком ресторанчике, где порция жареных сардин стоит в полтора раза дешевле, чем везде, а в порции не четыре рыбки, как для туристов, а пять – как для местных.

– Как ты провела утро? – спрашивает официантка Ванесса, ставя передо мной кувшинчик холодного vinho verde.
– Я потерялась.
– Но к обеду нашлась, – смеется Ванесса. Она ждет первого ребенка и пока не уверена, что хочет замуж за его отца. – К обеду все находятся.

Я кладу горячую сардину на кусок кукурузного хлеба и начинаю есть. Три дня назад мне объяснили, что сардину едят именно так: руками, выбирая кости, а самое вкусное в ней – пропитанный жиром хлеб. Меня это больше не смущает. Как не смущают дешевые стаканы с царапинами от чистки песком, сколы на тарелках и чуть погнутые приборы. Это tasca – кабак, таверна. Рестораны с крахмальными скатертями и коллекционными винами – в другом Лиссабоне. В том, где есть планы, маршруты, экскурсии, все, о чем с таким презрением говорил сеньор Жузе.

На послеобеденный стаканчик я спускаюсь в Морарию, а вечером пойду слушать фаду. В саду Серка-да-Граса цветут апельсиновые деревья. Вот уже третье утро я вижу их из окна арендованной квартиры, которая каким-то непостижимым образом уже превратилась в мой дом. У меня есть соседи. Горшок с геранью. Худой кот с рваным ухом, который приходит вечерами по черепичной крыше, – я делюсь с ним кусочком сыра.

Я знаю, что все это не мое. В старинную мансарду с подтекающей крышей через неделю въедут другие туристы. И коту, в общем-то, все равно, кто его угощает сыром. Я знаю, что первое время после отпуска буду скучать и планировать возвращение, предвкушать радость узнавания, как будто Лиссабон на самом деле мой дом. А потом подумаю, что в мире так много других мест, которых я еще не видела... У меня появятся новые планы и новые маршруты...

Но вот что еще я знаю. Что где-то в мире есть город с красными крышами и синим небом, пахнущий апельсиновым цветом и кофе. И если однажды я все же надумаю вернуться, он меня вспомнит. И спросит: «Вам как обычно?» Может, не сразу, конечно. Может, через пару дней. Но обязательно вспомнит. Таков уж Лиссабон.

Фаду

  • Чтобы понять фаду – лиричные баллады под гитарный аккомпанемент, – их, конечно, нужно услышать вживую. Самый простой способ – пойти в один из так называемых домов фаду. Как таковых билетов на Ночь фаду не существует, однако почти все дома (известные и не очень) предъявляют минимальный счет, в который, как правило, включен ужин. О размере счета лучше спросить заранее – в известных заведениях он может достигать €30 с человека. Но тратить большие деньги необязательно. Во-первых, летом устраивают уличные концерты в Старом городе, а во-вторых, после 22.00 во многих домах оплаты минимального счета уже не требуют и можно ограничиться парой бокалов вина, не заказывая ужин.
  • Не стоит избегать раскрученных мест. Известные дома фаду – это заведения с богатой историей. А такого понятия, как «туристическое фаду», не существует: уникальность этой музыки в том и заключается, что фадишты выкладываются по полной всегда, где бы ни выступали.
 

Текст: Алла Боголепова

Опубликовано на сайте: 24.01.2018