Кто приучил парижанок пускать на платье по сорок метров ткани, в честь чего улицы и выставочные залы Лондона оказались заполнены шедеврами советского искусства и почему у всех артистов итальянских шапито одна и та же фамилия

 

Париж

Текст: Дарья Князева

Парижский Музей декоративного искусства – жертва собственного адреса. Он расположен в одном из крыльев Лувра, но при этом является независимым культурным учреждением. То есть обычно терпения туристов на него не хватает. Между тем МДИ делает по-настоящему интересные выставки, которые при всем разнообразии внутренних сюжетов объединены одной темой: как прозаические предметы быта – мебель, посуда, одежда, игрушки – отражают суть своего времени.

В июле 2017 года в музее открылась давно готовившаяся экспозиция «Кристиан Диор – кутюрье мечты», посвященная 70-летию модного дома. В затемненных зеркальных витринах, множащих каждый манекен, словно 3D-голограмму, появились три сотни эмблематичных платьев, созданных в период с 1947 по 2017 год самим основателем дома и его последователями на посту креативного директора – Ивом Сен-Лораном, Марком Боаном, Джанфранко Ферре, Джоном Гальяно, Рафом Симонсом и Марией Грацией Кьюри. Все вместе они создали тот самый new look, с которым за рубежом ассоциируют француженок, – маленькие покатые плечи, часто обнаженные, тончайшая талия, банты и шляпки, шифоновые юбки, скрадывающие бедра, или юбки-колокольчики, создающие соблазнительные округлости на пустом месте.

Бренд Christian Dior родился почти одновременно с Четвертой республикой, а его основатель умер ровно за год до ее окончания. За эти десять лет Диор порвал с послевоенной аскезой – пускал на один наряд от 15 до 40 метров ткани. На выставке можно было увидеть платье «Опера-буфф» вызывающе малинового цвета с массивной розеткой из мятого шелка и вырезом на спине в виде ворота мужской рубашки – скандал 1956 года. Или изумрудно-пепельную «Юнону» с длинной юбкой-артишоком, расшитой пайетками, – 1949-го. Эти и некоторые другие эпические композиции, придуманные кутюрье в первые десять лет существования его предприятия, вернули дамам женственность. Текстильный магнат Марсель Буссак, спонсировавший дебюты Диора, был счастлив: до войны на обычное платье шло от силы метра три, а во время войны индустрия и вовсе простаивала – дамы пускали на платья шторы и скатерти. Во многом благодаря Диору сегодняшние француженки любят неожиданные объемы вроде шарфов, асимметричных шляп, трапециевидных пальто и массивных брошей.

Дальнейшее развитие бренда двигалось на одних скоростях с эволюцией ценностей Пятой – куда более президентской, нежели парламентской, – республики. Представительские функции главы государства снова вывели на авансцену первых леди, которым надо было блистать на международной арене и задавать тон в собственной стране. Длинные шлейфы, вуали, шляпы – представительские линии дома были созданы для королев современного демократического общества, где все равны, но некоторые все же равнее.

Платья, конечно, великолепны, но прежде всего эта выставка – повод познакомиться с Кристианом Диором в тех ипостасях, о которых сегодня помнят только его биографы. Например, мало кто знает, что, до того как стать модельером, он продавал свои картины, подобно гениальным голодранцам с Монмартра, а затем нанялся иллюстратором в одно из изданий группы «Фигаро». Примерно в это же время Диор успел побыть галеристом, и притом не без успеха: именно он с другом и коллегой Пьером Коллем впервые представил во Франции самое известное полотно ХХ века – «Постоянство памяти» Дали, которое в народе называют «Жидкими часами».

Тенденциозно подобрав мебель, наброски, фотографии из модного закулисья, письма и рекламные страницы журналов, кураторы выставки заставляют мысль посетителя сделать неожиданный кульбит – вписать Диора, воплощение недоступного шика, в любимую парижскую легенду о рождении всех современных художественных «-измов» в бидонвилях Монмартра. А то, что в Музее декоративного искусства работают отличные кураторы, умеющие рассказать о потайных чаяниях общества через принты на обоях или форму чашек, – многократно проверенный факт.

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

 Буквально пару месяцев назад в лондонском метро я с удивлением прочла надпись на холщовой сумке сидевшей напротив дамы: «Трехгорное пиво выгонит вон ханжу и самогон!» В руках у пассажирки – недавний роман Стивена Фрая. Может, почудилась сумка? Перешла на станцию «Бейкер-стрит». И тут неладное: красная звезда на лацкане у подростка, раскраска с Брежневым на коленях у офисного клерка, «Жизнь и судьба» Гроссмана на английском под мышкой у индуса-диспетчера... Оказалось, все дело в юбилее русской революции 1917 года. Лондонские музеи трещат от выставок, посвященных русскому искусству до, во время и после переломных событий вековой давности.

«И как им только удалось соблюсти грань – не прославлять коммунизм и в то же время отдать дань художникам советской поры?» – удивлялся профессор журналистики Питер Гудвин на выставке, посвященной непростому периоду нашей истории (1917–1932 годы), в Королевской академии художеств. Бывавший и в диковинном для западных граждан Союзе, и в проветренной России 1990-х, он изумляется Малевичу. Известный (и признанный!) на Западе русский художник грубее всех припечатал слом эпох. Его «Черный квадрат», говорят, знаменует конец всего – и классического искусства, и царской России, и старых порядков. Но рядом с ним кураторы повесили искусные плакаты «Окон РОСТа», но с обратным посылом: мол, жизнь только началась в Стране Советов.

«Мы восхищаемся советским искусством довоенных времен и тем самым прикрываем сентиментальностью одну из трагических страниц в истории человечества», – ругал кураторов журналист газеты «Гардиан» Джонатан Джонс. Лондонский «Тайм-аут» возражал – мол, если выставка встречает фигурами Ленина и Сталина, а затем показывает индустриализацию через картины Дейнеки, это не значит, что забыты принесенные во имя «светлого будущего» жертвы. Действительно, выставка никак не замалчивала тот факт, что многие советские художники, поэты, музыканты и литераторы были репрессированы.

«Футуристические дома-кубы и похожие на фабрики современные офисы – это же привет советской архитектуре 1920‑х», – изумлялся мой приятель Свен, студент Лондонского университета искусств. В Музее дизайна отвернулись от темных сторон и навели фокус на амбициозные проекты – высотки и агитплакаты. Экспозиция, посвященная утопиям 1920–1930-х годов, так и называлась – «Представь себе Москву». В ней собрали нереализованные замыслы, в которых, несмотря на несбыточность, чувствуется энергия молодой мысли. Правда, яд политики проник и в архитектуру – очевидно, что, к примеру, московские сталинские высотки, которые многие иностранные путеводители окрестили «семь сестер», призваны были продемонстрировать мощь режима. Но лондонцы не взволновались: для них ретроспектива советского наследия, революция и соц-арт – экзотика вроде Фриды Кало или японских манга. Лишь немногие ищут в прошлом аналогии с современностью. Для всех остальных – сумки и книжки. Раскраска с Ильичом.

Болонья

Текст: Елена Голованова

К нам в Болонью приехал цирк шапито. С кольцевой дороги были видны островерхий шатер, несколько ярких фургонов с генераторами, брезентовые сооружения, составлявшие целый городок. По вечерам над этим городком зажигались гирлянды фонарей и – в руках у клоуна, стоявшего на высокой полосатой тумбе, – надпись Circus. У ребенка как раз случился день рождения, и мы, взрослые, поломав голову на тему праздничного досуга, решили сходить с ним в цирк.

Зал на вечернем представлении в будний день был заполнен не больше чем на треть, пол под ногами устлан утрамбованной землей и сеном. В шатре пахло близким зверинцем, из-за тонких стенок то и дело доносилось ржание и глухое ворчание. Перед представлением из-за кулис вывели слониху и приставили к ней лесенку для желающих сфотографироваться. Начала мы ждали без особого энтузиазма, потому что... ну потому что в целом считали себя равнодушными к жанру, ведь даже, если честно, широко разрекламированный Cirque du Soleil не слишком впечатлил.

Но вот свет погас, и программа началась. На арене сменяли друг друга силачи, жонглеры, воздушные гимнасты, звучала барабанная дробь, слоны послушно присаживались на тумбы, клоун играл мелодию на батарее пустых бутылок, гарцевали арабские скакуны, и наездники выстраивались на спинах своих коней в живую пирамиду в несколько этажей – в общем, опомниться и перевести дух мне удалось только через несколько номеров.

Потом, пытаясь объяснить себе магию бродячего цирка, я поняла, что это была совершенно неожиданная встреча с настоящим. Без спецэффектов, поражающих воображение костюмов и украшательства. Не наблюдалось ни капли, что называется, маркетинга – стремления продать себя подороже. Не было даже страховки, и потому, когда выступали гимнасты на трапеции, так драматично звучало над замершим залом их отрывистое «оп» – команда отпустить перекладину и бесстрашно лететь навстречу друг другу. Это был совершенно архетипический цирк, каким мы представляли его себе в детстве по черно-белым фильмам с Любовью Орловой, по сказкам и мультфильмам. А уж когда во втором отделении на арену вышли тигры, мы даже не удивились, что седовласым дрессировщиком в черном смокинге оказался сам директор цирка.

Правда, меня удивило вот что: перед каждым номером старенький конферансье объявлял артистов, и почти всегда звучала одна и та же фамилия – Тоньи. Едва выйдя после спектакля, я принялась наводить справки. Оказалось, Цирк Тоньи – это старинная итальянская традиция, которая началась еще в 1870-е годы. В 1950-х дети основателя династии, Аристида, разделились на три цирка, из этих трех выросло еще несколько (тот, что видели мы, называется American Circus). Так все они и живут гастролями, бесконечно переезжая из города в город. «А что, их дети не ходят в школу?» – спрашиваю я. «Да это же циркачи, особая раса», – отвечают мне. Каждое новое поколение в этой семье, подрастая, находит свое место в цирковой иерархии.

Артистическая династия Тоньи, кстати, не единственная в своем роде – не менее известны в Италии цирки Мойры Орфей, Беллуччи, Медрано, Рояль. В 1948 году эти и другие семьи объединились, чтобы основать Национальную ассоциацию цирков Италии, во многом благодаря которой и сохранилась старинная традиция. Где бы в Италии вы ни оказались, внимательно читайте афиши – одна из этих трупп обязательно выступает где-то поблизости. И кстати, пусть вас не смущает определение «бродячий» – искусство этих артистов оттачивалось десятилетиями. Circo Togni в 1919 году объявил национальным цирком сам король Италии Виктор Иммануил III, а, например, внук основателя династии Флавио – тот самый седовласый дрессировщик тигров, которого мы видели, – несколько раз удостаивался премий циркового фестиваля в Монте‑Карло.

Еще несколько дней после спектакля я со всеми только и говорю что о цирке. И внезапно нахожу отклик у одного знакомого иллюстратора. Едва звучит фамилия Тоньи, его глаза загораются, и он начинает рассказывать, как в юности был настолько очарован этой труппой, что даже пошел к ним работать, а его будущая жена (сейчас она уважаемый доктор) последовала за ним и стала цирковым врачом. «О, это были лучшие годы моей жизни», – с чувством говорит он. В гостиной у него висит фотография их сына с другими цирковыми детьми и папой Иоанном Павлом II. Выступления перед папой – это, кстати, еще одна традиция бродячих цирков. Между прочим, тот же American Circus выступал перед папой Франциском в прошлом декабре.

 

Опубликовано на сайте: 24.01.2018