warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Гамбург. Лондон. Париж

1600x350_Whitstable_2.png

Почему жители Гамбурга не советуют навещать их на майские праздники, где ищут утешения стосковавшиеся по морепродуктам лондонцы и как ненавистные парижанам сооружения становятся символами города

Гамбург

Текст: Анна Порядинская

Если вам захочется провести эксперимент на предмет вашей проницательности, познаний в физиогномике и просто умения распознавать ложь – спросите у жителя Гамбурга, что он делает в начале мая.

Испытуемый сразу опустит глаза, начнет нервно потирать руки, затравленно озираться и невнятно лепетать что-то себе под нос. Мол, май – ужасный период, он еще не знает, но наверняка уедет из города. Погода в мае отвратительная, постоянно льет дождь. Лучше уж сразу в санаторий для чахоточных отправиться, чем сидеть в это время в Гамбурге.

Некоторые субъекты, конечно, не подадут виду и твердо ответят, что, да, прекрасно знают: как раз свадьба у троюродного кузена, и они всей семьей едут в Дюссельдорф. Отчего же не сказать. Вполне. Вот такие планы.

Здесь экспериментатор с невинным видом может обронить, что его злая судьба все равно засылает в Гамбург в мае, пусть там хоть потоп, и так же бесхитростно и слегка смущаясь своей прямоты поинтересоваться: нельзя ли напроситься в гости к милейшему жителю Гамбурга, раз уж его наверняка не будет в городе? Можно даже намекнуть на скромное возмещение издержек и вечную благодарность.

Здесь лоб подопытного обычно покрывается испариной, в речи проклевывается заикание. С трудом пробираясь через это неожиданное косноязычие, вы сможете разобрать, что он бы с удовольствием, но, скорее всего, нет, это невозможно. Даже, будем откровенны, ну никак, совершенно объективно, невозможно. Потому как супруга уже пообещала соседке, что та сможет разместить там всю свою греческую родню. Да, они так тоскуют по серому небу и холодному дождю, все время приезжают в мае. Прекрасные люди, но (ну вы понимаете) совершенные греки, другие нравы. Они там сходят с ума от этого своего солнца. Да, так вот, всей деревней приезжают и табором гостят. Да. И вообще у него не так уж и хорошо, квартира расположена в сорока минутах от центра, даже если без пробок. И, вот, только что вспомнил, они ведь запланировали ремонт. Да. Будут менять всю сантехнику. Как там эти греки обойдутся? Но уже пообещали. И они так тоскуют по непогоде, что на все согласны.

Здесь, даже если вы – полный ноль в вылавливании скрытых знаков, становится ясно, что подвергаемый испытанию лжет. Лжет самозабвенно и неприкрыто.

Давайте вспомним о том, что Гамбург – не просто город, а город-порт со всеми вытекающими (и втекающими) последствиями. Ведь порт – это всегда дверь в мир, через которую в головы горожан попадает свобода. Это – мост на другой континент, а порой и вовсе в будущее.

В этот момент вы отчетливо поймете, что, вопреки ожиданиям, опрашиваемый житель Гамбурга ведет себя наистраннейшим образом и врет без зазрения совести, представая в пренеприличнейшем свете. Но не судите его строго. Примите во внимание, что 7 мая – это День порта, Hafengeburtstag. А значит, в город, парки, бары и клубы которого переполнены моряками, негоциантами и прочим честным людом, приедет еще примерно миллион желающих отпраздновать это событие.

При всей любви немцев к всевозможным карнавалам и фестивалям нет в Гамбурге дня важнее, чем День порта. С немецкой щепетильностью дату основания порта привязывают к 7 мая 1189 года, когда Фридрих Барбаросса даровал свободу от пошлин и таможенных сборов кораблям, направляющимся по Эльбе в Северное море. Для того чтобы достойно отметить праздник, выходными объявляется не только первый майский уикенд, но и предшествующая пятница, а то и четверг. Скажем, в этом году Гамбург гуляет с 5 по 8 мая. Так что простим его жителям этот момент малодушия. Каждый хочет без давки посмотреть на дефилирующие в порту корабли всех времен и народов. И балет буксиров. А также концерты на суше и салют, превращающий небо над Эльбой в волшебный фонарь...

Улыбнитесь благодушно. Признайтесь, что вы пошутили и прекрасно осведомлены о главнейшем празднике. Тогда, слегка покраснев, житель Гамбурга примется нахваливать вам город, советовать стратегические наблюдательные места и не ровен час сдаст лучшую точку по продаже сосисок и розливу пива. «Да и вообще, чего греха таить, – скажет он, понизив голос, – приезжайте на подольше. Ведь в мае будет и дерби-шоу, и музыкальный фестиваль. Видели нашу новую филармонию? О, это что-то! Да, иной раз дождь льет. Зато все зеленое, люди высыпают на террасы, открываются бары с насыпными пляжами на St. Pauli... Везде бурлит жизнь, танцы, музыка, блошиные рынки... Приезжайте, право, не пожалеете!»

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

Одна из самых больших загадок Великобритании: как можно на острове испытывать нехватку добротной рыбы? – сетовала португалка Мария. На ее родине тушку трески размером с кита отдают по цене капусты. А вот во владениях Ее Величества почему-то треска водится худосочная и бледновкусная, поэтому ее бронируют в пузырящийся кляр и кладут к картошке фри под именем типичного английского блюда – Fish and Chips.

– Мы – первая нация Европы, познавшая индустриальную революцию, – заметил на это англичанин Даглас. – Когда половина населения страны на рубеже XIX и XX веков устремилась плотными косяками работать на фабрики и заводы больших городов, было не до изысков. Рыбные палочки в сухарях, пироги, которые удобно брать с собой и жевать по углам больших спальных отсеков и столовых – в них к концу тяжелой смены собирались сотни трудяг. Такие условия и сформировали «удобную и сытную» кухню. Закинул в себя зажаренный кусок рыбы, который выживает внутри кляра без холодильника, и упал, как в забытье, в тяжелый посттрудовой сон.

– Я требую моря и свежих морских гадов! – объявила в знак протеста Мария. Тоска по пахнущему йодом источнику протеи­нов взяла свое. На счастье, британская столица очень удачно расположена. Мало кто знает, что если сесть на пригородную электричку на станции Fenchurch Street (рядом с лондонским Тауэром), то всего за 50 минут можно добраться до крохотного мес­течка Уитстабл в графстве Кент на берегу Северного моря.

– Когда я впервые там оказалась, не могла поверить глазам – это же ривьера английской глубинки! – рассказывала француженка Марион. – Море начинается в пяти шагах от станции. И тут же можно наблюдать английское моресозерцание: гомонливые семьи рассаживаются за расставленными тут и там вдоль кромки воды деревянными столами. Отцы семейств, как вьючные верблюды, тягают дребезжащие подносы с пол-литровыми стаканами пива из дубовых утроб местных пабов на свежий воздух. В это время их жены выстраиваются у бело-голубых фургончиков ладной очередью за главными сокровищами.

Мидии размером с финики, алые хвосты речных раков, щед­рые горсти горчично-желтых моллюсков, похожие на снегирей ракушки гребешков, розовобокие крупные креветки и мелкие – с нежным румянцем, свежезасоленный лосось и упруго-волокнистая треска... Пластиковые стаканчики, что вмещают по две большие горсти (граммов двести) любых морских гадов, продают по цене чашки кофе. Два-три фунта за порцию белка, йода и минералов. Можно угоститься и устрицами: если сезон, за полдюжины с вас возьмут смешные пять-шесть фунтов. Кстати, в последнюю неделю июля в Уитстабле проходит Фестиваль устриц с парадом ростовых кукол и конкурсом: кто быстрее смолотит полдюжины моллюсков, получает приз.

Но даже без всякого фестиваля любая вылазка в Уитстабл – это маленький праздник. Практически круглый год продают плато морепродуктов – на двоих хватает наесться от пуза. Причем этот пир обойдется не дороже десяти фунтов. Дополнительно питает атмосфера: сидишь себе, макаешь креветку в уксус, травишь байки про моряков, а в это время вдоль берега дрейфуют аквамариновые, канареечные, абрикосовые корпуса деревянных лодчонок, и в каждом их ласковом имени читается своя домашняя история – «Любимая Паулина», «Дочурка Смитсона»...

Если надоест, можно выбраться в окрестные луга – они тянутся вдаль от моря, насколько хватает глаз, – или подняться к развалинам старого замка. Два каменных зуба, что торчат на высоком холме, едва ли увлекут особенной живописностью или поведают леденящую кровь историю, но в качестве условной цели для похода сработают вполне.

– Странное дело, – сообщила мне Мария после очередной вылазки в Уитстабл, который она нежно полюбила. – Несмот­ря на низкие цены, брать деликатесы с собой в город почему-то не хочется.

Морские дары, порции которых с недюжинной сноровкой мечут гостям местные обветренные рыбаки, – неотъемлемая часть мифа Уитстабла, этой сказочной пристани созерцателя и гурмана. Как тыква превращается в карету только внут­ри сказки, так и этот городок оживает лишь с нашим присутствием, когда все элементы складываются в цельную картину: понюхать море, поесть моллюсков и приобщиться к не-лондонской провинциальной жизни. Вот она, экзотика для горожанина, малая Одиссея выходного летнего дня.

Париж

Текст: Дарья Князева

Париж – город с чувством юмора. Это такое трудновоспитуемое чувство, которое напрямую связано с уверенностью в себе. Порой – когда, например, на набережной появляется фасад в виде зеленой маски Мистера Икса с «надорванной» глазницей – кажется, что у французской столицы напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Приговоренную к сносу многоэтажку отдают расписывать уличным художникам, и по ее стенам начинают «стекать» кровавые капли размером с два окна. На центральной аллее сада Тюильри раскладывают гигантские гипсовые конечности – экспонаты выставки современного искусства под открытым небом. На главной торговой улице Риволи, в двух шагах от мэрии, художники сквотируют здание бывшего банка, фасад которого похож теперь то ли на недошитый печворк, то ли на большую каляку-маляку.

Так и хочется спросить: «Как же ты, Париж, после всех Ле-нотров, Наполеонов, Османов и прочих любителей симметрии вырос таким... незашоренным?» И страшно становится, что однажды он дошутится, доиграется, долиберальничается и незаметно превратится в какой-нибудь Бруней или Абу-Даби.

Спорные сооружения есть в любом городе, но в Париже они составляют городскую ДНК. Виктор Гюго видел угрозу и падение нравов в широких бульварах, которые префект Жорж Эжен Осман бессердечно прокладывал поверх средневековых достопримечательностей.

Ги де Мопассан активно собирал подписи за демонтаж Эйфелевой башни, но не брезговал обедать в ее панорамном ресторане. Отговаривался тем, что «это единственное место в Париже, откуда этого «скелета» не видно».

Активные граждане так давили на мэрию, что три года спустя после возведения башни Монпарнас пришлось принять декрет, запрещающий в центре города строительство зданий выше семи этажей.

Об открытии Центра Помпиду газета «Фигаро» писала: «Теперь и у Парижа, как у шотландского озера Лох-Несс, по­явилось собственное чудовище». Историк искусства Андре Фермижье обзывал проект стеклянной пирамиды Лувра «домом мертвецов» и язвил, что она уместней смотрелась бы в Диснейленде...

Чем скандальней сооружение, тем непримиримей борется с ним городская интеллигенция. Чем непримиримей она борется, тем больше шансов, что сооружение назло ей и даже порой здравому смыслу навсегда пропишется в Париже и станет частью его открыточного лица. Париж любит озадачить консервативную общественность: спорные строения обычно имеют циклопические размеры и располагаются в ключевых точках столицы. Чтобы не было никакой возможности пройти мимо, зажмурив глаза, никакого шанса удержать в себе неделикатный комментарий. В мае гостям французской столицы будет о чем позлословить. Восьмого числа в Гран-Пале откроется седьмая по счету Monumenta. Эта короткая – чуть дольше месяца – выставка объединяет две парижские страсти: любовь к эпатажу и гигантоманию. Авторитетный комитет каждый год дает избранному художнику карт-бланш на освоение 1350 м2 площади.

На этот раз с предложением устроить что-нибудь эдакое под знаменитым куполом он обратился к китайскому авангардисту Хуану Юнпину, который уже 15 лет живет во Франции и шокирует Европу крупногабаритными инсталляциями – полинявший слон, алюминиевый скелет 30-метровой змеи, упавший минарет и разно­образные вариации из существующих независимо друг от друга тел и голов животных.

Для Monumenta художник делает сложную композицию под названием «Империи», которая игрой цвета, теней и объемов должна символизировать собой экономический ландшафт современного мира. Понятно, что мир, увидев себя в кривом зеркале, ужаснется и изменится к лучшему. Как не оставляет сомнений и то, что случайные туристы, не подготовленные к авангардистским откровениям, покрутят пальцем у виска: мол, совсем они сбрендили в этом своем Париже.

Опубликовано на сайте: 28.10.2016