warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Вашингтон. Лондон. Париж

pr_1600x350.jpg

См. также

ЛондонПариж

Кому Вашингтон обязан обилием февральской вишни, где нынче предпочитает одеваться богемный Лондон и почему Париж не спешит показать себя с лучшей стороны первому встречному

Вашингтон

Текст: Елена Рачева

В церкви Христа было пусто, бело и холодно. Очень пусто. И очень холодно.

– Дженет, выйди, клиенты пришли! – Пожилой священник в толстом свитере и натянутой на уши шапке показался в дверях, кивнул и скрылся, волоча радиатор.

Дженет появилась следом. Пожилая, подтянутая, с лицом школьной учительницы и в теплом платке, она взглянула на нас строго, как на опоздавших учеников:
– Добро пожаловать. Приветствую вас в церкви Джорджа Вашингтона. Прошу!

Церковь оказалась расчерчена на крошечные, отделенные высокими белыми переборками ложи. Дженет провела нас к самой большой, пропустила вперед, взглянула торжественно:
– Ну как?

Мы с подругой переглянулись.

– Э-э-э… Очень красивая церковь, – промямлила я. Дженет слегка изменилась в лице.
– Это – личная ложа Джорджа Вашингтона, первого президента США!

Вообще-то поездку в Александрию мы задумали как визит к президенту в специально отведенный для этого день. День Президента – самый странный праздник в календаре США. Он отмечается каждый третий понедельник февраля, чуть позже дня рождения Авраама Линкольна (12 февраля), чуть раньше дня рождения Джорджа Вашингтона (22 февраля). Никто не знает, как именно он называется (President’s Day, или Presidents Day, или даже Presidents’ Day) и в честь какого президента празднуется.

На самом деле все испортил капитализм. С конца XIX века этот праздник отмечался 22-го, именно как день Вашингтона: героя Войны за независимость, автора Конституции и отца-основателя. Но в конце 1960-х объединение туристических организаций настояло, чтобы праздник перенесли на понедельник, и американцы – бинго! – получили три лишних дня для путешествий.

С тех пор каждый штат самостоятельно решает, что именно ему праздновать. В Вирджинии, на родине Вашингтона, день посвящен только ему, в Иллинойсе – Линкольну, в Арканзасе – Вашингтону в комплекте с борцом за права афроамериканцев Дэйзи Бейтс, а в Алабаме – вообще Джефферсону. В столице ворчат, что день рождения Джефферсона в апреле, «но что вы хотите, это же Алабама»…

Хаос с датой не пошел празднику на пользу. Многие негосударственные организации выходной отменили, госслужащие отсиживаются дома, чествуя отца нации уборкой и стиркой, зато магазины начинают весенние распродажи, туристы скупают майки с портретами обиженных Вашингтона и Линкольна и надписью «Мой день рождения!» – «Нет, мой!», а школьники зевают на посвященных президентам (одному и в ассортименте) уроках, слушая назидательные истории – вроде той, где маленький Вашингтон, срубив вишню в саду, ответил на вопрос отца знаменитейшей фразой: «Я не умею лгать. Ее срубил я».

В отличие от коренных вашингтонцев, мы с подругой готовились к празднику заранее. В обязательную программу попала выставка в Национальной галерее: портреты всех 43 бывших президентов США и бюст нынешнего в 3D; селфи с ними же в Музее мадам Тюссо; утренняя пробежка по морозцу на возложение венков к монументу Линкольна и десятикилометровый марафон им. Вашингтона по центральным проспектам (видимо, бегом к демократии)… В общем, обязательную программу мы решили пропустить. Оставалась Александрия, VA.

Александрия казалась нам пригородом Вашингтона, но стоило выйти со станции, как вокруг обнаружился не только другой город, но и другой век: колониальные домики, разноцветные ставни, газовые фонари, красная брусчатка…

Основанная на 40 лет раньше столицы, Александрия успела побывать анг­лийским портом, центром работорговли, местом первых стычек между Севером и Югом, городом при торпедном заводе в Первую мировую и, наконец, превратилась в уютный, милый и тщательно отреставрированный музей самой себя.

Путеводитель утверждал, что в городе сохранилось 140 мест, связанных с президентом Вашингтоном, в том числе мостовые, по которым президент ходил, таверна, где он кутил, церковь Христа, где он бывал… С нее мы и решили начать.

…Официальный экскурсовод церкви, Дженет смотрела на нас выжидающе.

– Ложа Вашингтона! – всплеснула руками я. – И часто ли он тут бывал?

Теперь мямлить начала Дженет.

– У президента… э-э-э… было большое поместье неподалеку, там своя церковь… Конечно, он мог зайти в нашу, когда заезжал в город…
– А президент хотя бы был верующим?

Дженет поджала губы и посмотрела на нас строго и презрительно, как Вашингтон с долларовой купюры.

– Президент был человек Бога, – отрезала она. – Ему необязательно было ходить в церковь, Бог был с ним всегда.
– Ни разу, видать, не зашел, – проворчала подруга по-русски. В воздух вылетело маленькое облачко пара, Дженет завернулась в платок, мы поежились. А у священника – радиатор, завистливо вспомнила я.
– Скажите, а зачем здесь ложи?
– Так для тепла же! – вдруг улыбнулась Дженет. – Раньше все ложи были большие, как эта. Прихожане приносили из дома печки и грелись во время службы. Сейчас, конечно, центральное отопление. Оно хорошее, только испортилось. А вот здесь печка Вашингтона была…

Синхронно мы посмотрели на пол. Я едва удержалась, чтобы не вытянуть руки к невидимой на старых половицах печи.

…Мы выскочили на мощеную морозную улочку. В «Таверне Гэтсби», где, судя по путеводителю, президент бывал frequently (то есть чаще, чем в церкви), шел урок бальных танцев: пары вальсировали, готовясь к вечернему костюмированному Президентскому балу. У городского дома Вашингтона (на самом деле копии, восстановленной в 1960-х по рисунку восьмилетней соседки) фотографировались туристы и выгуливали мопсов. В кафе неподалеку подавали утку в вишневом соусе и вишневый коб­лер, в баре – мохито с вишней и вишневый глинтвейн: все повара города готовились к праздничному конкурсу Cherry Challenge («Испытание вишней»). Мы недоумевали, откуда в феврале вишня, и только на третьем глинтвейне вспомнили, что «именно это дерево он срубил».

Нам наконец-то было тепло.

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

«Кажется, подобную горжетку носила еще моя прабабка», – 52-летняя педиатр Аманда с интересом разглядывает чуть траченную молью, но вполне сносную меховую вещь. Воротник весьма пойдет к ее пальто из геометрического твида 1960-х. «А эти бокалы из муранского стекла бутылочного тона? Они совершенно необходимы в нашей с Бобом гостиной!» Сцена, подобающая скорее антикварному магазину, разворачивается в благотворительной лавке в северном Лондоне. В этот крохотный магазин, принадлежащий исследовательскому центру Cancer Research UK, сносят ненужные вещи все окрестные жители. Добровольцы, что трудятся в лавочке, сортируют трофеи (от дешевых рейтуз до старинных часов), отправляют в химчистку, привешивают ценники и выставляют на продажу. Все доходы идут на развитие медицинской науки.

«Изредка закупаться в благотворительных лавчонках – старинная традиция эксцентричных англичан, – объясняет Аманда. – Если присмотреться, в этом есть даже замашки среднего и высшего классов – человек прекрасно понимает, что может купить новое, но именно поэтому выкладывает деньги за ношеные вещи, чтобы показать свою свободу от материальности. Ну и конечно, чтобы сделать пожертвование на благое дело».

Благотворительные магазины в Лондоне, как отважные дворовые кошки на выставке породистых, втискиваются пощипанными боками в глянцевые шеренги коммерческих марок. Лавки организации Oxfam отправляют доходы на борьбу с голодом и бедностью, строят водные дамбы в регионах вроде Южного Судана. Магазины хосписов Sue Ryder поддерживают оставшихся без попечения стариков, многочисленные прочие лавчонки передают доходы организациям, помогаю­щим людям с ограниченными возможностями, приютам для животных и другим небезразличным конторам. Считается, что ассортимент магазинов различается по зажиточности района – так, Дэвид и Виктория Бекхэм перио­дически выносят барахло от всяких там Шанель и Стеллы Маккартни в соседний с их домом магазин Британского Красного Креста (поклонники этого только и ждут). Выкупить надоевшие Posh Spice «лабутены» или опостылевшие Дэвиду бронзовые канделябры XVIII века можно за сущий бесценок.

Для иных закупки в благотворительных магазинах – не просто квест «найди то, что не приметили другие» или способ сэкономить, но и гражданский принцип. У моей знакомой 65-летней британки Магдалены все без исключения шарфы куплены в благотворительных точках королевства. Бывшая хиппи и заядлая социалистка, Магдалена считает, что ни к чему подпитывать алчные корпорации, заваливающие планету новой одеждой, – мы еще старое не сносили.

Таких «детей» и «внуков цветов», не чуждых добрых дел, в стране сотни тысяч. Удивительное дело, но в последние пару лет благотворительные магазины стали открываться в британских городах чаще, чем точки какого-нибудь «Топшопа». Был сетевой супермаркет, и – раз! – будто ветром сдуло, а на его месте – новая витрина Красного Креста. В некоторых городках пропорция достигла невиданных размеров: каждый десятый магазин – в пользу бедных. Например, Орпингтон, что на границе графства Кент и Лондонской метрополии, носит негласный титул благотворительной столицы страны. Все, что не кофейня и не банк, – добрый магазин. Государство дает щедрые налоговые послабления таким начинаниям – до 80%.

«Некоммерческие лавки, работающие за счет волонтеров и получающие все товары безвозмездно, зарабатывают £220 млн в год! – рассказывает шотландский мясник Грэм. Три поколения его семьи вкалывали днями и ночами, лишь бы удержать маленькое дело в Орпингтоне на плаву. – Не поймите меня превратно: никто никогда руки не поднимет на благотворительную инициативу, но, помилуйте, надо и обычные магазины сохранить, где людям платят зарплату, чтобы было чем кормить детей».

Тем же, кто далек от экономических дебатов, но мечтает об охоте на странности и редкости, лондонский Time Out советует наведаться в культовые «добромагазины» города. All Aboard в западном Лондоне славится старинным фарфором, платьями в земляничку, мужскими брогами ручной работы и вазонами для пышных букетов. В Barnardo’s, что в южной части города, можно выудить артефакты европейских брендов вроде шарфа Missoni, а можно уйти и с виниловой пластинкой Бобби Брауна – цена любой вещи редко превышает £50. Совсем неподалеку от гудящей центральной Оксфорд-стрит стоит двухэтажный Cancer Research UK – говорят, сюда зачастили студенты Лондонского колледжа моды и редакция журнала Vogue: больно уж хороши бывают подборки военных блейзеров, первых работ Вивьен Вествуд и безымянных, но неотразимых в своей непрактичности белоснежных платформ с узорчиком под кислотного крокодила. В стиле эпохи диско. И конечно, в духе тщательно пестуемой английской эксцентричности.

Париж

Текст: Дарья Князева

Мы с Парижем познакомились ровно 15 лет назад при неблагоприятных обстоятельствах. В феврале у меня, как у всех людей, живущих за 50-й параллелью, случилась депрессия с выпадением волос, потерей веса и сбоем гормональных настроек. Поводив меня по врачам, мама решила лечить девичий сплин проверенным методом – сменой обстановки.

Смена обстановки была радикальной: нас поселили в холодной сырой комнатушке в квартале, где не было ни одного белого лица, кроме наших. Запахи китайской еды смешивались с острым и жирным ароматом шаурмы. Несвежие женщины, похожие на проституток, болтали с сутулыми подростками, похожими на подпольных дилеров. На асфальте валялись газеты, разбитые бутылки из-под вина и экскременты (не­обязательно собачьи). По утрам наш туристический табун возили на автобусе к основным достопримечательностям, но для самостоятельного знакомства с городом, к сожалению, оставались вечера. И чем глубже это знакомство становилось, тем сильнее мне хотелось уехать обратно в свою уютную депрессию.

Мы спустились в обшарпанное метро, где сильно пахло мочой и вместо мрамора висели странные афиши в стиле «у дизайнера-самоучки случилась истерика». Мы имели счастье познакомиться со спесивым официантом, который разве что не плюнул нам в глинтвейн только за то, что мы простодушно назвали vin chaud «вин шауд». Мы купили сыр, от которого вся наша сырая комнатка вместе с одеждой и простынями провоняла ношеными носками. Отравились устрицами. Заплатили безумную цену за две дюжины безвкусных улиток, которые не смогли доесть. И кроме того, в том феврале в Париже было чертовски холодно, поэтому на всех фотографиях я получилась с красным носом, слезящимися глазами и без шеи.

В общем, все плохое о Париже я узнала в первый же приезд. Город, очевидно, не рассчитывал на продолжение знакомства и не тщился показать себя с лучшей стороны. Теперь я понимаю, что он поступает так с большинством русских туристов. Он как та принцесса, которой надоело, что все хотят ее, потому что насмотрелись на портреты, писанные льстивой кистью придворного художника: при приближении заинтересованного лица она сразу демонстрирует дурной характер, которым, возможно, не обладает.

Не то чтобы я жаждала разгадать сущность Парижа. Ну, хочет казаться уродливым – пусть кажется. Тем неожиданней было во второй приезд увидеть его совсем с другой стороны. Я не ждала от него ничего хорошего, а он, поскольку мой визит был транзитным, просто забыл надеть отпугивающую маску. И вот тогда я увидела все это. Ну это… Про что книги, фильмы, песни Азнавура и рекламные ролики парфюмерных брендов. Бульвары с платанами, парки с фонтанами, кафе с греющими лампами, булочные с корзинами багетов, микробутики с эксцентричными хозяйками, ребристые серые крыши и носатых местных жителей.

В общем, неплохо, можно найти интересные места, подумала я. И стала наведываться сюда чаще, а также потихоньку привозить друзей и родственников. Теперь я знала, с какого бока подобраться к недоверчивому, пугливому городу, чтобы увидеть его расслабленную улыбку и, может быть, даже быстрый приветливый взгляд. «Не волнуйся, мы быстренько! Латинский, Марэ, Монпарнасик – и домой, мамой клянусь! Заодно подбросим несколько сотен евро в твою стагнирующую экономику», – успокаивала я его. И он как бы слышал, не шокировал моих гостей засильем арабов и сильными запахами метро, а даже великодушно показывал им какие-нибудь эфемерные бутики и затерянные во дворах арт-галереи.

«Не хочется тебя нервировать, но кажется, я в тебе некоторое время поживу», – сказала я Парижу через несколько лет. Он вздохнул – мы ведь так не договаривались – и вылил на меня новый ушат помоев, теперь уже административного происхождения. Вид на жительство, поиски квартиры, запись ребенка в детский сад, медстраховка, биржа труда, непонятные тарифы за газ и электричество, абсурдные правила кондоминиума. «Я знаю, что на самом деле ты не такой, – повторяла я, сплевывая вонючие очистки. – Ты добрый и красивый».

Через несколько лет Париж привык ко мне и пошел с ушатом к вновь прибывшим. Мне оставалось любоваться его прямой спиной с османовскими эполетами на плечах. Он забыл обо мне, и это лучшее, что он мог сделать. До следующей налоговой декларации я могла наслаждаться киром в кафе и изучением достопримечательностей квартала.

Прошло еще несколько лет, и я, вжав голову в плечи, заявила Парижу: «Не уверена, что ты обрадуешься, но я попросила гражданство. Надоело, знаешь ли, беззаботно разъезжать на твоих велосипедах да скромно пить кофе на твоих террасах – хочу выбирать тебе мэра и глав муниципалитетов».

Теперь так и сижу с вжатой в плечи головой, как на фотографиях из первого визита, – жду симметричного ответа.

Опубликовано на сайте: 30.09.2016