warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Париж. Лондон. Брюссель

париж_1600x350.jpg

См. также

ПарижЛондон

Почему Парижане радуются парализующим город снегопадам, чем мартовские брюссельцы отличаются от обычных и куда устремляются русские лондонцы в поисках селедки под шубой, оливье и сырников

Париж

Текст: Дарья Князева

Пить кофе на террасе. Завтракать круассаном. Сортировать мусор. Посещать выставки в здании муниципалитета. Относить старую одежду в ассоциации помощи бездомным. Неукоснительно ходить на все выборы (даже мелких регио­нальных чиновников). Ездить на работу на велосипеде. Носить пышный шарф. Приятельствовать с бедным художником и иногда покупать его картины из соображений благотворительности. Часто питаться вне дома. Следить за сезонностью овощей и фруктов. Разво­зить детей в школу на самокате. Болтать с булочницей. Выращивать тархун и клубнику на общественном огороде. Знать фамилии владельцев ближайших к дому мясной и сырной лавок и уменьшительно-ласкательное имя хозяина соседнего винного погреба. С большим вниманием относиться к скидкам и промоакциям. Раз в месяц навещать консультанта на бирже труда. Регулярно приглашать соседей на аперитив. Ругать работу почты.

Если попытаться разложить понятие «парижская жизнь» на составляющие, то окажется, что ни одна из них не является эксклюзивной, кроме разве что круассана. Ну правда, на велосипедах люди ездят по городам многих южных государств, а в шарфах ходят многие жители северных. Пока в развитых странах сортируют мусор, граждане развивающихся спасаются от экономической турбулентности приусадебным хозяйством, а там для утилизации отходов достаточно компостной ямы. Составлять бюджет принято и у германских народов, а отдавать последнее беднякам и художникам – у романских. Ну а работа почты – это вообще международный сюжет...

Получается, что, кроме самих слагаемых, в парижской жизни есть еще какое-то невидимое связующее вещество. Я бы сказала, легкость бытия. Которая русскому так же желанна, как и невыносима. Кажется ведь, что жизнь здесь состоит из маленьких глупеньких ритуалов, которые симпатичны сами по себе, но недостойны внимания взрослого гражданина. Как будто людям тут немножко нечего делать, как будто им не надо выживать, зарабатывая на ипотеку и импланты.

Зима утяжеляет человека. В прямом смысле, которым легко объясняется переносный. Отгороженный от недружелюбной природы слоями меха и синтепона, зимний человек и на сближение идет неохотно. Ведь сближение – это избавление от покровов. А какое ж тут избавление, когда на улице минус двадцать! Нет, сближение в таких условиях становится делом опасным, чреватым.

В крупных городах, расположенных в умеренных широтах и на невеликих высотах, к редкому снегу относятся с щенячьей радостью. Выпал, выпал, наконец-то, можно в снежки играть и на санках кататься! Снег будит в гражданине страны с мягким климатом ребенка, и в городе вроде Парижа начинается праздник непослушания. Вдруг работа коммунальных служб становится невозможна, встает общественный транспорт, умирают от удивления аккумуляторы частных авто, парки закрывают из-за риска падения деревьев, и даже недавно избранные чиновники, глядя из окон учреждений на свеженький белый покров, вместо бумажек начинают думать о вечном.

Наш человек, попадая в этот веселый ажиотаж насчет снега, отчетливо ощущает свою инаковость. И тяжеловесность. Свою внутреннюю трагедию ощущает и вдруг понимает, что Достоевский писал как раз о нем, обо всем этом, что сейчас у него в душе разлилось. Пока взрослые дети шелестят вокруг на своем игрушечном, водевильном языке про прелести зимы, он внутренне уже кутается в меха̀и синтепон. И отдаляется от счастливых в своем неведении иностранцев на многие тысячи световых лет.

Ведь я-то знаю, что будет. Видала я этот ваш снег, такой пушистый и безобидный на первый взгляд. Будут девять месяцев зимы и ангины с гриппами. Будут гололед и залитые реагентами улицы, отменяющие всякую красивую обувь. Будут толстые колготки под джинсы и кусачие свитера, и капюшоны пуховиков, ограничивающие боковое зрение, как конские шоры. Дни будут такие, что не успеешь выпить кофе, чтобы проснуться, как уже снова темень и сонливость. К вечеру будет наваливаться, словно полярный медведь, та особенная зимняя усталость – от ношения на себе нескольких дополнительных килограммов одежды и обуви.

Но парижане всего этого не ведают и беспечно лепят коварный снег в снежки. Хотя официальная зима для них длится до 21 марта, они знают, что февраль – последний месяц, когда можно сожалеть об отсутствии в доме центрального отопления. Зима здесь сдает полномочия раньше срока, в отличие от лета, которое оттяпывает себе недельку-другую осени.

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

Мой фекир заболел! – слезно причитала в трубку моя испанская подруга Эстефания. На прошлой неделе она побывала у меня в гостях (ели бефстроганов и маринованные огурцы) и заприметила странный кувшин, доверху наполненный скисшим молоком.

– Да это же фекир! Такой всегда стоял у нас дома, на дне лежит бактерия, которая превращает молоко в йогурт, верно? – Дома в Андалусии молочным магом (в версии испанки он продолжал звучать как «факир») занимается в основном мама, так что Эстефания не уверена в технологии производства. На самом деле в кувшине живет кефирный гриб, большой приятель лондонских россиян. Поскольку аутентичный кефир найти нелегко (в основном в русских магазинах, но втридорога), многие славяне держат дома гриб, что по виду похож на горсть цветной капусты, – за сутки он сквашивает молоко.

Европейцы, за исключением Эстефы, относятся к факиру-кефиру с большой опаской: «Если бы мой отец, сицилийский бактериолог, узнал, что мы пьем испорченное молоко, прилетел бы первым рейсом! Молочное отравление – одно из самых токсичных», – скептично заметил муж Эстефании. Есть подозрение, что выданный ей гриб пал жертвой мужской диверсии – ему не сменили молоко в срок, и чувствительный микро­организм загрустил.

А вот киснуть без знакомых продуктов русским в Лондоне не приходится. Обширная польская диаспора преобразила репертуары сетевых супермаркетов – даже в небольших районных лавчонках можно найти квашеную капусту, голубцы и птичье молоко по соседству с индийским рисом, бергамотовым чаем и французским сыром. Прильнуть к узкороссийской снеди вроде «Аленки», докторской колбасы или гематогена чуть сложнее – для этого придется выбраться в одну из панславянских лавок, но торгуют там чаще не московским импортом, а аналогами русской еды, привезенными из Прибалтики.

Загулять в русском духе позволяет популярная «Баня номер один», основанная бывшей русской финансисткой. Поход в традиционную парную продают блоками по три часа – на неделе случаются то мужской день, то женский, то самый социальный, смешанный. Греть кости принято по 10–15 минут, а потом вдвое больше времени греть душу в кафетерии. Там наливают чай с чабрецом, несут розетки с гречишным медом, но – кого мы обманываем – истинным спросом пользуются пиво с креветками и водка с селедкой и салом. Девушки водят в баню мужей-иностранцев, бизнесмены – партнеров всех мастей.

Иноземец не подает виду, но убежден, что его в русской парной отхлещут веником до лиловых синяков. Натянув фетровую шапку и яростно намотав полотенце на бедра, что твой Юлий Цезарь, он входит в парилку как на гладиаторский бой, а выходит пунцовый от восторга, урча, как наевшийся сметаны кот. Вопреки стереотипам, крепкие парильщики с кулаками-наковальнями березовой листвой не лупят – они ею дирижируют. Забирая охапкой веток горячий пар, они прилаживают его, как костюм на заказ, к парящемуся телу. Припечатывают жаром плечи, лопатки, а потом – пяточки, и на этом этапе даже японские самураи впадают в истому и подписывают любые сделки.

Но приключение не заканчивается в парной. Не склонные к переговорам парильщики выводят гостя под белы руки в общий зал и с размаху опрокидывают на него ведро ледяной воды («Ты давай дышать не забывай, дорогой»), а потом, пока тот вспоминает, что такое «дышать», макушку морозит второе ведро. Зависший, как в стратосфере, в руках парильщика гость уже не противится третьему омовению: за неимением сугроба или проруби его кидают в здоровенную кадку студеной воды, да чтобы с головой и криками. От контраста жара и холода разум светлеет, мышцы пренебрегают гравитацией, а чай с чабрецом под звуки российского радио и вовсе кажется амброзией.

Угощаться русской снедью в Лондоне немного сложнее – говорят, в столице официально всего 300 000 русских, маловато на такую компанию аутентичных заведений. Есть барский ресторан у подножия Гайд-парка, есть старинный, но сомнительный, на подходах к дорогущим универмагам западного Лондона, а есть неприглядный, но совершенно домашний в подвале грязного торгового центра.

Крохотное кафе на пять столиков занимает помещение без окон, но зато в телевизоре крутят русские сериалы, подают квас и морс, а в меню, напечатанном на цветном принтере, – оливье, селедка под шубой, сырники. «У меня тефтели закончились, так что я вам к пюрешке одну тефтельку и две котлетки подложила», – обезоруживающе заявляет хозяйка, она же кулинарка. В любом другом месте такое самоуправство с заказом расценили бы как ужасный сервис, но в подвале с российскими сериалами сходит за уют. Хорошо, не бананом или крекером подменили тефтельку, а так даже лучше – с подливкой.

Говорят, что Лондон хорош тем, что позволяет тебе выбирать, кем быть. Желающие беречь, как цветочек аленький, свою русскость имеют здесь все бастионы, чтобы закрыться внутри родной культуры. Впрочем, куда интереснее как раз открываться новому: так и себя не потеряешь, и обогатишься полезными знаниями. Может, даже нарочно позабыть однажды сменить кефирной бактерии молоко? Вдруг получится гре­ческий йогурт, ливанский айран или французский крем-фреш.

Брюссель

Текст: Анна Порядинская

Если брюссельским мартовским вечером мерное течение ваших сдобренных сытным ужином мыслей вдруг стремительно прервется остановившимся на площади автобусом, из которого – под ритмы фламенко – вываливается толпа в ожерельях из серпантина, не списывайте это на воспаленное сознание, непривычное к крепости местного пива. Это не нашествие марсиан и даже не девичник: вы попали в самое сердце бельгийской культурной жизни. Оглянувшись вокруг, вы увидите людей, с визгом съезжающих на тобогганах из окон королевского дворца, глотателей огня в костюмах Жар-птицы, людей с завязанными глазами, которых без видимого сопротивления неведомо куда ведут под белы ручки, и много-много других людей и объектов из пограничных зон мироздания. Все это Museum Night Fever – подготовка боем к легкому весеннему безумию, которое охватывает Брюссель в марте.

Последовав за мигрирующими по городу группами хипстеров, мальчиков-скаутов, эльфийских девочек с балетной выправкой и жадных до культуры дамочек, вы попадете в подземелья, где будут читать стихи и сражаться с драконами, полежите на сцене оперы, слушая Моцарта под психоделическим колпаком иллюминации, станете героем комикса, побываете внутри контрабаса, постигнете тайны создания пралине, станцуете внутри аквариума и, если выстоите, вместе с другими ветеранами афтерпати в пять утра будете заедать лихорадку этой ночи картошкой фри.

В Брюсселе, городе кочевых дипломатов и перелетных студентов, март – месяц сакральный: предчувствуя скорое пробуждение природы и бурной фестивальной жизни, все живое стремится найти единомышленников – верных побратимов для последующих эскапад в мир танца, музыки и моды.

Где еще, как не в трамвае, несущемся из Центра современного искусства Wiels в Музей музыкальных инструментов, по обрывкам фраз, по гармонии цвета штиблет и шейного платка можно найти спутников для последующих концертов Масео Паркера или Авишая Коэна на VW Spring Sessions? Кто, как не этот парень, прикуривающий от факела на входе в BOZAR, станет вашим гидом по lezarts-urbains, где суфийский брейк-данс соседствует с хипхопствуюшим госпелом? Где вы еще узнаете о существовании Banff – фестиваля фильмов о горах, лучше которых могут быть только горы, фильмов о которых вы еще не видели? Как еще, если не по забытому кем-то на столике Café Belga флаеру, попадете вы на открытие фестиваля Klara, на котором известнейшие музыканты и юные гении покажут вам новые измерения, казалось бы, знакомых классических произведений?

Поскольку любая дружба должна быть скреплена литрами совместно выпитого алкоголя, основными партнерами любого культурного мероприятия являются институциональные бары, где в первые дни марта формируются пары и группы, которые часто потом можно будет застать в L’Archiduc, в Madame Moustache, в La Piola, в Café Belga, на паперти Святого Жиля и на рынке Святого Жери за обсуждением увиденного, услышанного и планированием последующих выходов в трансцендентное.

Как Феникс, расправляет в марте крылья рынок Шатлен, и, как почки на деревьях, проклевываются первые городские аперо: то здесь, то там на площадях и в скверах появляются передвижные бары, где разливают мохито и каву, а также имеется диджей, задающий новый весенний ритм, подмешивая тайные ритуальные треки.

В марте закладывается фундамент для колонн, поддерживающих жизнь европейской столицы. Вторя котам, брюссельцы с головой бросаются в весенний вихрь. Чего только не услышишь и не увидишь в этой фестивальной суматохе! Не ровен час можно даже затесаться в общество тайных наряжателей писающего мальчика, подкинув пару идей костюма на День святого Патрика. Да-да-да, подобные сюжеты очень серьезно обсуждаются. Как еще можно отдать дань уважения Моцарту или, скажем, Луи Брайлю? Конечно же, всучив мальчику в свободную руку тросточку и надев глухие темные очки или же нахлобучив на него парик и шелковый камзол.

Бельгийцы, такие бельгийцы – покачивают головой гости столицы. Но мартовские бельгийцы еще и не такие – скажу я вам по секрету!

Опубликовано на сайте: 30.09.2016