warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Нью-Йорк. Париж. Лондон

Insider_1600x350_copy.jpg

Как встретить Новый год в гостях у радушного ньюйоркца, чем опасна попытка социализироваться среди британцев и как вышло, что солдатская муштра превратилась в любимую забаву парижской детворы

Нью-Йорк

Текст: Елена Рачева

Невозможно, невыносимо грустно остаться на Рождество в одиночестве в Нью-Йорке. Точнее, как раз очень возможно: Рождество в Штатах – семейный праздник. Поездки к родителям, семейные застолья и хорошо охраняемая, очень персональная елка на заднем дворе – заезжему бессемейному иностранцу на этом празднике места нет. Весь декабрь ему остается лишь грустно наблюдать, как друзья и коллеги разъезжаются по родным Вирджиниям и Алабамам, на прощание отводя глаза и лицемерно желая тебе, одинокому, веселого Рождества.

Новый год – мероприятие уже не семейственное, но какое-то вторичное. В этот день можно выйти на улицу взорвать петарду, потанцевать в клубе, покататься на главном городском катке в Рокфеллер-центре или просто поспать. Конечно, новогодний Нью-Йорк предлагает огромное количество общественных внесемейных развлечений – от балета «Щелкунчик» в каждом уважающем себя театре до фейерверков на каждой уважающей себя площади. Главный случается, естественно, на Таймс-сквер. Приходить туда нужно в три часа дня 31 декабря, приготовившись стоять оставшиеся девять часов без еды и туалета, зато в окружении миллиона таких же морозостойких весельчаков и с ощущением участия в главном празднике мира.

Но есть и менее экстремальные варианты. Самая удачная идея пришла в голову автору знаменитого (больше 16 млн подписчиков в Facebook) блога Humans of NewYork Брэндону Стэнтону. Он предложил семьям ньюйоркцев позвать на Новый год в гости совершенно незнакомых людей, которым не к кому пойти отметить праздник.

В первый год в акции вызвалось участвовать всего 20 семей. В прошлом году их было, кажется, уже несколько тысяч. Коренные ньюйоркцы приглашали студентов из других штатов, рабочих из Латинской Америки, туристов из Европы, филиппинских горничных и в целом были готовы принять и накормить небольшую африканскую страну. Пост вызывал веру в людей, гордость за США, зависть к организатору-блогеру – и чудовищную тревогу. Проблема Нового года вставала передо мной все острее. Да, в Америке у меня тоже не было семьи.

Выход нашелся внезапно. Вдохновленный постом HumansofNewYork житель города по имени Алекс написал на сайте Couchsurfing, что остался на Новый год один и готов устроить в своей квартире на Манхэттене вечеринку на сто (незнакомых) человек. В первые 20 минут пост прокомментировали 150 желающих. Я успела – была 86-й.

Поздним вечером 31 декабря я шла по переполненному людьми, перегороженному полицией Манхэттену с ощущением новогоднего приключения. Сюрпризы начались с порога. Алекс оказался белорусом. Домофон не работал. Квартира не вмещала приглашенных. Гора пальто на кровати в спальне высилась почти до потолка. Люди стояли вплотную друг к другу в гостиной, танцевали в проходах и, кажется, висели на люстрах.

Несколько часов я переходила от одной группы к другой, слушая разговоры на десятках языков, глядя на совершенно разных (от цвета кожи до социальной принадлежности) людей. Состав участников вечеринки примерно отражал демографическую ситуацию Нью-Йорка и был ярким примером воплощения принципа Ноева ковчега: даже финнов нашлась парочка, не говоря уже про пуэрториканцев, австралийцев и ирландцев.

За одну ночь я узнала о национальных особенностях жителей города больше, чем за все время пребывания в США. Латиноамериканцы немедленно знакомились и договаривались дружить, тусить и заводить бизнес. Поляки напивались стремительно и танцевали джигу даже под песни Адель. Приезжие с западного побережья держали бокалы крепко и уверенно, словно доски для серфинга, а жители Бруклина на вопрос «Откуда вы?» гордо отвечали I’mfromBrooklyn и презрительно поднимали бровь, если я уточняла, имеют ли они в виду район Нью-Йорка.

В полночь на Таймс-сквер упал знаменитый новогодний «Шар времени» и взорвалась ликующим криком многотысячная толпа, а в доме Алекса прыгали, танцевали, пили, радостно смеялись и без умолку болтали на десятках языков сто человек, которые до этого вечера даже не подозревали о существовании друг друга.

Уже под утро мы вышли на улицу с пожарным Джо из Техаса, бруклинской учительницей Дрю и пилотом Эндрю. Полицейское оцепление сняли, дороги были пусты и засыпаны мусором, как в кино о постапокалипсисе, боковые улицы казались темными и тревожными, как фильмы Дэвида Линча. Мы шли вдоль Манхэттена, распевая песни, легко здороваясь и обнимаясь с встречными незнакомцами, – будто делали так всегда.

Париж

Текст: Дарья Князева

Выбор родителей и детей тут редко совпадает. Родителям кажется, что круче всего самолет, потому что он может взлетать при нажатии красной кнопки, или белый конь, потому что он двигается вверх-вниз, имитируя сильно замедленный галоп. Ну или, на худой конец, трицератопс, потому что он страшный и фотогеничный. Но детям почему-то нравятся кареты, страусы и совсем не героические розовые свиньи – никаких вариаций траектории, никаких поворотов сюжета. Выигрывают, конечно, дети, и родители с кислыми минами фотографируют их, проплывающих верхом на статичных сельскохозяйственных животных.

Популярность парижских каруселей, учитывая розничную стоимость проезда в два евро, остается для меня типично французской странностью, такой же как любовь к багету и устрицам. Скрежещущая шарманочная музыка, кассир с выражением лица «у меня сейчас начнется морская болезнь», облупившиеся фигуры персонажей, рутинные круговые движения на черепашьей скорости – одним словом, не Диснейленд. Но кто я такая, чтобы парижские карусели, не говоря уж о багете и устрицах, старались мне понравиться? Так, скептик из страны Достоевского.

В декабре мэрия делает рождественский подарок всем любителям бессмысленного кружения: на улицах появляются бесплатные манежи, специально привезенные на период праздников. Дизайном они попроще стационарных – ноль антикварного флера, сплошь пластик и акриловая раскраска. Фотографы и невесты тогда мигрируют к знаменитому «манежу Амели» у подножия эспланады Сакре-Кёр. А дети катаются в свое удовольствие, выстаивая очередь по три-четыре раза подряд, – им главное, чтобы крутилось и скрежетало.

Карусели в Париже появились благодаря Генриху IV. Тому самому, гугеноту. Заполучив вожделенный город после стольких месс, осад и постыдных выдворений, король принялся за его модернизацию. Надо было решить проблему сообщения между берегами Сены (обросшие трущобами мосты были серьезной проблемой), придумать, чем застроить острова, и как-то облагородить хаотично разрастающийся Маре... А чтобы верные солдаты не заскучали в непривычное мирное время, он приучил их к итальянской забаве – конно-военной игре каррузель, которая представляла собой гибрид рыцарского турнира, ставшего немодным после глупой смерти Генриха II, и состязаний в выездке. Ею тогдашние вояки и занимались во дворе Лувра под присмотром родоначальника французской школы верховой езды Антуана де Плювинеля – это он первым предположил, что у лошади есть душа. Чтобы всадник и конь прочувствовали друг друга и стали единым целым, нет способа лучше, чем долгое меланхоличное хождение вокруг столба. На тридцатом круге они неизменно сливаются в мысли: «Ну я же не осел, в конце концов!»

После Революции от каррузели остался лишь принцип движения по кругу. Животных с душой заменили деревянными болванками, а благородных рыцарей – детишками мелкой буржуазии. Соревновательный момент тоже остался в более чем декоративной форме: катающимся предлагалось на ходу ухватить помпон, похожий на конский хвост, который хозяин манежа держал на длинной жерди над их головами. Пойманный трофей давал право на бесплатный тур (в наш меркантильный век этот ритуал еще действует на аттракционе в Люксембургском саду).

В Париже до сих пор работает одна из самых старых каруселей мира – «Велосипедный манеж» 1860 года. Кумулятивный эффект от одновременного кручения педалей дюжины двухколесных «коней» позволяет ей развивать скорость вращения до 30 км/ч. Жаль, что испробовать ее могут только счастливые посетители засекреченного Музея ярмарочных искусств. Бывший антиквар, реставратор и ресторатор Жан-Поль Фаван разместил в одном из винных складов квартала Берси коллекцию старинных игровых автоматов и аттракционов. Проникнуть сюда можно только по предварительной договоренности: администратору нужно время, чтобы воссоздать атмосферу народных гуляний с помощью фокусников, гадалок, шарманщиков, пожирателей огня и прочих карабасов-барабасов. Вне антуража даже самые изящные карусели BelleÉpoque кажутся глупыми деревяшками – мсье Фаван понимает это лучше, чем кто бы то ни было. Поэтому музей обычно просыпается только для корпоративов, групповых визитов и приватных торжеств. И лишь в последнюю неделю декабря все-таки приоткрывает свои ворота для простых смертных...

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

«Этот раунд мне не выстоять», – мрачно крутилось в голове, пока я пробиралась, цепляясь за локти шумных, пьяных и говорливых бриттов. К липкой дубовой барной стойке пытались протиснуться такие же, как я, несчастные, зажатые (гораздо сильнее, чем локтями) рамками английского этикета, – их черед был заказывать напитки на всю честную компанию.

Когда идешь с англичанами в паб, то все по очереди оплачивают «раунд» – сколько бы вас ни было, каждый должен раз за вечер бежать к бару за новым подносом громоздких звонких посудин... Самое страшное в этой гонке – если коллеги сойдут с дистанции раньше, чем успеешь заказать свой «раунд».

«Для меня поход в паб с коллегами похлеще спортивного состязания, – сетует галеристка Элена. – Хоть тренируйся накануне! Я в удовольствие выпиваю бокал вина и больше не хочу, но для приличия должна пить снова, чтобы угостить того коллегу, который прежде угостил меня». Но почему бы каждому не заплатить за себя? Британец загрустит. Ученые, десятилетиями изучавшие ритуалы английского социума, выяснили, что два главных компонента возлияния в «раундах» – регламент и чувство локтя. «Тот, кто платит только за себя, – все равно что турист, – заметил легендарный оксфордский социолог доктор Роберт Марш. – Когда берешь напитки на всех, укрепляешь статус члена закрытой группы: вы друг для друга не опасны, даже немножечко друзья, которые угощают (ожидая и от вас того же!), не глядя на деньги».

Под Рождество социальные ритуалы обретают запах корицы и несколько сближают разум и чувства. Во многих университетах и корпорациях сотрудников зовут «на вино и корзинку». Каждому нальют стакан горячего красного вина со специями и выдадут песочное пирожное с сухофруктами и вареньем. В такие моменты принято неловко смеяться и тянуться за добавкой со словами «раз в год можно себе позволить». В офис в этот день приходят в нелепом, связанном прабабкой свитере с оленем, пингвином или каким другим зверем. Таким образом проявляется самоирония – верный признак интеграции в британское общество (вспомните мохеровое чудовище, что было на Марке Дарси в день встречи с Бриджет Джонс).

Кроме того, как подметила антрополог Кейт Фокс, у рождественских празднований в Великобритании есть еще два обязательных ритуала, которые условно можно разделить на «извечные стоны» и «ложку дегтя». Как бы на самом деле вы ни наслаждались шопингом, скрывать это придется за «извечными стонами»: «Эти торгаши превратили светлый праздник в фестиваль коммерции! Всюду мишура и лампочки, упакованные торшеры и плюшевые медведи в витринах вынуждают нас бежать и закупаться подарками!» Условная «ложка дегтя» (в оригинале это «кислые виноградины»), по наблюдению антрополога Фокс, подкладывается в праздничную «бочку меда» веселящихся соседей: если британец не может себе позволить закатить рождественский пир, он обязательно съязвит в адрес тех, кто, по его мнению, слишком расточительно бросает деньги на ветер.

В трясине английских социальных ритуалов торчат кочками непреодолимая неловкость, страх осуждения и, как ни странно, жажда общения. Преодолеть дистанцию до подноса с офисными пирожными, вовремя пойти за пивом на всех – для англичанина целое приключение. А для иностранки вроде меня такие социальные шахматы – это тест на понимание чужой культуры.

И еще немного науки. Социологи подсчитали, что 25 декабря британец наливает свой первый бокал в 11.48. Наверное, это и есть тот самый момент (раз в году), когда можно выдохнуть после корпоративных вечеринок. И, закатав рукава, заняться настоящим делом – нафаршировать индейку шалфеем и сливочным маслом, а потом зажарить ее до хрустящей корочки. Подается с клюквенной подливой.

Рождественский день сбивает все распорядки и устои: то ли обед, то ли ужин начинается около трех пополудни – как раз чтобы съесть ножку под речь королевы и после этого (уже в районе 16.58) счастливо засопеть на диване. А потом проснуться (положим, в 17.46) и без зазрения совести сыграть с домашними в Scrabble. Без «раундов», социализации и политкорректности, вдали от желанного, но полного ловушек общества. И никто не осудит за третью корзиночку с вареньем.

Опубликовано на сайте: 01.08.2017