warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Лондон. Париж. Бангкок

Insider_1600x350_copy2.jpg

Как веревочки, лохмотья и проволочки становятся экспонатами лондонских музеев, кто съедает тонны традиционного французского деликатеса, предназначенного для парижан, и чем заняться, застряв в безнадежной бангкокской пробке

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

Я ступаю осторожно – каблук чуть скользит по банкнотам. Пачки купюр, россыпи монет, скрипучие блоки кредитных карт – вот что я вижу вместо пола, стен и потолка нового здания музея Тейт Модерн. Воображение разыгралось от невероятных цифр: галерея современного искусства на южном берегу Темзы напротив собора Святого Павла обзавелась второй башней, десять этажей обошлись в 260 млн, и теперь в стеклянно-бетонных залах показывают... арте повера – инсталляции из фанеры, кирпичей и лоскутных одеял.

Arte Povera, то есть бедное искусство, возникло на юге Италии в послевоенную пору, когда у художников не то что красок – сухаря на столе не было, – рассказывает итальянский архитектор Фабио. – Лишенные возможности творить на холстах, они сплетали проволочки и веревки, повязывали на камни лохмотья и присыпали землей – говорили на языке простых материй. Со временем арте повера вошло в моду, и теперь за работы основателей жанра выкладывают бешеные деньги.

– Я не очень понимаю современное искусство, – решает высказаться французский пекарь Бенуа. – Оно неочевидно. Классическое искусство – это сильная идея и восхитительная техника исполнения. Но в залах Тейт Модерн нет ни того, ни другого.

Есть еще одна нестыковка: экспонаты, что заполняют новую башню Тейт Модерн, кажутся не порождением бедности, а результатом излишеств. Плетеные занавеси с вышитыми буквами от испанской художницы выставлены в центре зала как символ «противоположности веса и легкости, закрытости и простора, света и темноты», сообщает табличка. Другая инсталляция – китайского автора – три фарфоровые панели под названием «Чистый лист». Работа призывает задуматься о пространстве и полноте бытия и приглашает «дописать недостающие слова пером людских сердец».

– Критиковать современное искусство легко, – со вздохом замечает сербка Кристина, куратор галереи в восточном Лондоне. – Спекулянтов хватает, а таблички вроде «давайте порассуждаем о кирпичах и стамеске» не добавляют новых поклонников жанру. С другой стороны, в Тейт Модерн великолепная коллекция абстракционистов, экспрессионистов и поп-арта – от Дали и Пикассо до Энди Уорхола и Дэвида Хокни. На них стоит идти, а прочее воспринимать со здоровым скепсисом.

– Зато Тейт Модерн – отрада для ворчуна, – смеется сибирский адвокат Михаил, который живет в Лондоне уже с десяток лет. – Как язвительно заметила арт-критик The Guardian Кристина Паттерсон, асимметричная пирамида здания музея великолепна, но вот экспонаты оставляют желать лучшего. Посетители делятся на тех, кто с важным видом кивает табличкам (мол, знает в искусстве толк), и тех, кто тревожно озирается кругом, ища схожего недоумения на лицах.

Михаил явно принадлежит ко второй категории – он с ядовитой ухмылкой провожает меня к фотовыставке «Красная серия» Бориса Михайлова на одном из верхних этажей. Комсомольские марши, дородные девы в гамаках, фасады и монументы (обломки советского прошлого), молоко и водка, платки и кители. Да, Михайлов – классик современной фотографии, но эти картинки обозначают главную проблему Тейт – тяготение к стереотипам (неподалеку есть алжирская инсталляция с домами из кускуса).

Если так уж охота порвать с классическим прошлым, то не стоит ли поискать новые грани? А то получается как в сувенирной лавке с магнитиками: итальянцы – пицца, алжирцы – кус­кус, русские – красный галстук и водка. А британцы? Королева, Шекспир и Уильям Тернер? Многомиллионную громаду Тейт хорошо бы населить не призраками прошлого, а свежими проекциями. Зарвавшись, люди стали строить Вавилонскую башню и в наказание утратили общий язык. У Тейт Модерн есть все шансы стать «Вавилоном наоборот», в котором разноязыкие гости не чувствовали бы себя чужаками и поняли бы что-то важное друг о друге. Надо только вымести кускус.

 

Париж

Текст: Дарья Князева

Французы уже сами позабыли, за что их прозвали лягушатниками. И очень удивились бы, узнав, что их страна ежегодно импортирует более 4800 тонн лягушачьих лапок. Редкий потомок галлов едал этот деликатес дважды в жизни, а потомкам других наций, населяющих республику, думать о нем и вовсе не велит Коран. Для современного француза les cuisses de grenouille (лягушачьи лапки) – это седая легенда аграрной эпохи: будто бы тогда деревенские мужики бродили по болотам с сачками и карманами, полными красных лент (красный цвет привлекает лягушек), а их жены потом четвертовали еще трепыхавшихся квакш – так, мол, мясо вкуснее. (От последнего факта французские историки всячески открещиваются, уверяя, что эту деталь легенде добавили впечатлительные немцы.)

Говорят, еще в 1970-е лягушки были важной частью сельского рациона. Из них варили супы и делали шашлычки. Доморощенные ловцы даже поставили на грань исчезновения популяцию земноводных в отдельных регионах. Самим едокам, правда, тоже доставалось. Ведь лягушки – как грибы: представители многих видов неприятны на вкус, а некоторые даже токсичны.

Врачи и экологи забили тревогу почти одновременно, и с 1980 года, когда закон запретил отлов с целью торговли, квакушкам на французских болотах живется легко и покойно. Сегодня во Франции есть один-единственный заводчик съедобных лягушек, и тот настолько нестабилен в поставках, что рестораны, предлагающие это лакомство, закупают сырье за рубежом. Свежих лягушек везут из Турции, Албании и Египта, замороженных – из Вьетнама, Индонезии, Индии.

Но 4800 тонн! Кто же их съедает?!

Подобно мидиям и артишокам, лягушачьи лапки скорее повод для соуса, нежели полноценный ингредиент. Зато они прекрасно воплощают собой французский подход к еде, каким он видится из-за рубежа. А именно: плотоядный интерес к чему-то низменному и последующая его экзальтация, сложность рецепта при минимуме питательной ценности и заоблачная цена. Поэтому главными ценителями традиционного французского деликатеса стали три нации, на которые всегда можно положиться в смысле франкофильства, – немцы, американцы и русские. Японцев и китайцев, тоже знатных франкофанов, вареными лягушками не удивишь.

А лягушатниками французов прозвали, понятное дело, заклятые друзья англичане – за то, что французы прозвали их ростбифами. В дождливом климате Туманного Альбиона склизких тварей пруд пруди, но употреблять их в пищу никому не приходило в голову. Гастронацистскими прозвищами народы обменялись в XVII веке, а карикатуры в прессе XVIII века окончательно закрепили эти кулинарные архетипы.

Какой же был шок для британцев, когда в 2013 году археолог Дэвид Джекс из Букингемского университета обнаружил в раскопе недалеко от Стоунхенджа доказательства, что бритты эпохи мезолита тоже охотно употребляли лягушек в пищу! И если первое упоминание о французском обычае относится к XII веку, то обглоданной лягушачьей лапке, найденной Джексом в Эймсбери, восемь тысяч лет.

Англичане совсем не обрадовались этой новой хронологии. Они впали в задумчивость, стали посматривать друг на друга с брезгливым подозрением. Нации грозил кризис самоидентификации, и Джексу пришлось срочно выступить с примирительным заявлением: «Удивляться тут совершенно нечему: наш остров стал отделяться от материка только около 5500 года до н.э. В этом открытии стоит видеть возможность для «сердечного примирения» – ведь когда-то мы все в некотором смысле были французами!» После этого его, конечно, старались больше не подпускать к микрофону.

Несмотря на убежденность англичан, 45 процентов французов никогда не пробовали свой национальный деликатес. Подправить эту статистику взялись молодые рестораторы Омблин Шупен и Ив Вагнер: в прошлом сентябре они открыли в Париже первый бар лягушек – Rainettes. Место для бистро было выбрано стратегическое – квартал Маре, название которого напоминает о том, что до XIII века здесь были болота.

Ребята искренне хотели вернуть французам одну из их позабытых гастрономических традиций. Но к концу первого месяца работы бистро забралось в топ TripAdvisor. Теперь по вечерам там не протолкнуться от... англоязычных туристов.

 

Бангкок

Текст: Анна Горяинова

У вас есть путеводитель по Бангкоку и точно расписанный план прогулки? Выбросьте. По-настоящему радоваться этому невозможному городу можно, лишь забыв про все планы.

Впервые приехав в Бангкок, я остановилась у знакомого программиста. Этот добрый человек оставил мне ключи от своей квартиры в престижном деловом квартале, где местные жители в дорогих спортивных костюмах чинно выгуливают микрособак по улицам с британскими названиями. Под вечер мне стало скучновато в идеальном районе. Выглянув в окно квартиры на 32-м этаже, я увидела, что квартал по другую сторону шоссе светится разноцветными вывесками. Чтобы оказаться внутри праздника, достаточно было пересечь футуристический мост над оживленной трассой.

Ступив на землю на другой стороне, я оказалась в толпе веселых трансвеститов. Одетые плейбоевскими зайчиками, Красными Шапочками и героинями аниме граждане продавали батарейки, активно звали на массаж, просто курили и сплетничали на ступеньках баров.

«Ну где-то же леди-бои должны заканчиваться? Совесть есть у них?» – думала я, блуждая по улочкам «квартала красных фонарей». Уже хотелось не столько выпить, сколько просто попить. Хотя бы воды с лимоном. И желательно в кафе, где никто не будет предлагать мне массаж.

Свернув за облупленный угол, я увидела улицу, сплошь заставленную низкими столиками. В воздухе разливались густые вкусные ароматы, вырывавшиеся из дверей забегаловок. В сумерках плыли силуэты людей (о счастье!), полностью одетых. Правда, в основном мужчин, но меня это не насторожило. Я присела за столик и взяла меню. Оно было на тайском и арабском. Краем голодного глаза заметила нечто странное: то, что я в темноте приняла за сложенные ресторанные зонтики, оказалось группой женщин в непроницаемо черных абайях. Видны были лишь глаза, которые смотрели на меня как-то слишком внимательно и удивленно. Дабы не смущать народ открытыми коленками и короткими рукавами, пришлось удалиться.

– О боже! Наверное, ты – единственный человек, умудрившийся лечь спать голодным в Бангкоке! – воскликнул вернувшийся через пару дней программист, с ужасом разглядывая чипсы и колу на кухне. И тут же повел меня в ресторан.

В Азии еда – культ, и Бангкок, конечно, не исключение. Вся социализация – за столом. Готовить дома не очень принято. Зато собираться после работы семьей или большой компанией в уличной кафешке – абсолютно нормально. Маленькие семейные лапшичные, том-ямные (где варят самый знаменитый суп) и прочие шашлычные процветают под сенью небоскребов.

Мой же друг ресторан выбрал с белыми скатертями и итальянскими винами. Пустой. Все так, как я не хотела.

– Пад тай! – выпалила я, широко улыбаясь.

Лицо официанта несколько секунд напоминало картину Сальвадора Дали «Постоянство памяти» с мягкими часами.

– Э... мисс имела в виду карпаччо из лосося, – мягко скорректировал заказ мой друг.

Официант совладал с мимикой и удалился, а я прослушала лекцию о тонкостях тайского этикета. Пад тай, любимую национальную лапшу, едят все – от грузчиков до президентов корпораций. Но заказывать ее в приличном ресторане – все равно что просить шефа заварить «Доширак».

Оторвалась я на следующий день. Заблудилась в городе и, выкарабкиваясь из запутанных, как тайская электропроводка, улиц, останавливалась возле каждого вкусно пахнущего лотка. Увлекшись гастротуризмом, поняла, что опаздываю на встречу с коллегой, и сделала то, что стоит делать в Азии лишь в крайнем случае, – остановила моторикшу. Выехав из проулка, мы тут же уперлись в пробку.

– I know the way! – торжественно провозгласил седовласый тайский Сусанин и рванул через две сплошные...

Не живи я в соседней азиатской стране уже три года, тоже бы, наверное, поседела. А так даже почти не удивилась, когда мой водитель через полчаса нарушения всего что только можно обреченно достал смартфон предпоследнего поколения и показал на спутниковой карте, что стоит весь центр.

Психовать? Тщетность этого занятия осознают все участники так называемого движения: опускают стекла, начинают смеяться и болтать. Из одного такси в розовое вечернее небо вырывается стая мыльных пузырей – девушка в цветном шлеме радостно хлопает в ладоши. За спиной тренькает колокольчик – это пробочный продавец лавирует между рядами с лотком. О боги – у него айс-кофе! Приторный коктейль со сгущенкой, сливками, рисовыми шариками и льдом-льдом-льдом... Покупаю себе и водителю – на ближайшие сорок минут мы прописаны на этом шоссе. Набираю извинительную СМС коллеге. В ответ прилетает картинка с буддийским монахом и надписью: «Если проблему можно решить – к чему о ней беспокоиться. Если проблему нельзя решить – беспокоиться о ней ни к чему».

Когда меня спрашивают, как это – жить в Азии, я отвечаю, что это как выбросить все путеводители. И часы. И свои представления о том, как должно быть. Это как пить айс-кофе, сидя на мотоцикле, – вокруг сорокаградусная жара и пробка, а тебе хорошо. Это как есть сом там – салат из зеленой папайи – посреди рынка на задворках стоэтажного бизнес-центра. Пока не попробуешь – не поймешь.

Опубликовано на сайте: 11.09.2017