warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Лондон. Бергамо. Париж

Paris_1600x350.jpg

Лондон

Текст: Анастасия Денисова

«12 недель до Рождества...» – мечтательно вздыхала, колдуя над моей прической, восхитительная ирландка Мишель, похожая на певицу Адель. Грезить о наряженной елке и подарках, лежащих в традиционных носках с овчинной оторочкой, она начала еще в октябре. И поверьте, не была в этом одинока. Газеты, офисы, магазины исправно вывешивают календари «жизни до Рождества Христова» и отмеряют каждый закат в преддверии главного дня. Пабы, рестораны, бары и вовсе теряют совесть в... августе. Именно с этого времени самые нетерпеливые заманивают предложениями провести рождественскую вечеринку или корпоратив именно у них. К ноябрю все в конторах уже знают, где поднимут бокал игристого за праздник!

«Я просто хочу наесться индейки с яблоками, кровяного пудинга, запеченной картошки с пастернаком, брюссельской капусты... А потом вздохнуть глубоко и приступить к десерту: песочным корзиночкам с пряным вареньем и шоколадному рулету», – моя милая Мишель (которая почти Адель) рассуждает о двух днях Рождества (24 и 25 декабря) как о выпадении из времени и пространства, зачарованном острове среди годового водоворота забот.

Вопреки ожиданиям туристов, все злачные места 24 декабря закрываются уже в девять-десять вечера, потому что праздник британцы отмечают дома. В отличие от Нового года, когда не лишним бывает жечь фейерверки на набережной и мерзнуть на мостах, в Рождество все оседают по домам и, завернувшись в пледы, греются у каминов с бокалом эля или глинтвейна в руках.

«А самое прекрасное, – продолжает Мишель, – что мы 25-го всей большой семьей, с кузенами и друзьями идем в паб на углу и торчим там с полудня до вечера! В прошлый раз пришли 42 человека. Что именно мы пили? Кажется, все! Неважно, как раз настал такой редкий момент в году, когда спешить некуда и имеет значение только этот самый миг и то, что твои самые близкие люди рядом».

Прочувствовать великий праздник не только желудком и печенью, но и фибрами души можно на Трафальгарской площади и едва ли не в каждой из многочисленных церквей разных христианских конфессий, где поют рождественские гимны. В прошлом году моя русская подруга направилась в Вестминстерское аббатство – самый что ни на есть главный собор Лондона по этой части. Ее сопровождали англичанин, австралиец и испанка. Желавшие приобщиться к культурной части программы – прикрыв веки, послушать духовную музыку под старинными готическими сводами, – они сами не заметили, как попали в гущу событий.

«Каждому пришедшему выдали маленькую книжку со словами, и вокруг нас пели абсолютно все! То есть смысл действа был именно в том, чтобы почтенное собрание на разные голоса как могло (и даже если не могло) разделило эту песенную молитву. Мы сперва опешили, но потом англичанин, который ходил в католическую школу, начал мало-помалу припоминать слова. А мы уже подтянули по написанному», – смеется русская подружка. Длилось пение почти три часа, а запомнится такое Рождество на десятилетия.

Чуть более расслабленная атмосфера царит на Трафальгарской площади: сюда стекаются хоры самых разных направлений, они живо задают ритм, поющие подмигивают толпе, выдают листовки с текстом и нотами, призывают всех включиться в радостную единую песнь.

Утром в Рождество город пронзительно пустой и чистый, как будто начатый заново. Не ходит транспорт, на приколе самолеты и поезда. Закрыты зазывно блестевшие и терзавшие кошельки магазины. В этот редкий день можно вдохнуть полной грудью очень беззащитный, не прикрытый мишурой Лондон. Сесть прямо на тротуаре, развернуть бережно заготовленную корзиночку с пряным вареньем и медленно смаковать ее, разглядывая притихшие фасады, за которыми гравитация обильной трапезы крепко держит британцев в сытых снах. Впрочем, кромешную тишину обещать нельзя – прислушайтесь, наверняка где-то за углом гуляют усталые уютные ирландцы.

Бергамо

Текст: Сергей Курдюков

Рождество здесь наступает не вдруг. Не с ударами часов, не с распаковкой заветного носка или разнокалиберных разноцветных коробочек. Оно живет рядом почти месяц. И совсем даже не в виде пробок по пути к торговым центрам – итальянцев эпидемия покупательской лихорадки затрагивает в весьма легкой форме, и в бутики, где объявлены скидки, по определению не может выстроиться такая же очередь, как в супермаркет с целью ликвидации запасов продовольствия. Рождество мягко, постепенно заполняет все окружающее пространство.

...Я оставил машину далеко внизу, на парковке напротив группы веселых плюшевых снеговиков. Снег неплюшевый в Бергамо тоже бывает, но сейчас он только на горных макушках, скрытых ранней декабрьской темнотой. Поднялся на фуникулере в Старый город – Читта Альта. Мощенная камнем улица ведет к собору Сант-Алессандро. Весьма умеренно религиозных людей, подобных мне, там сегодня будет много.

Еще есть время. Можно идти не спеша, разглядывая витрины маленьких магазинчиков. Они и в обычные дни лучше любого музея, а под Рождество и вовсе превращаются в произведения искусства. Каждый хозяин с любовью и вкусом оформляет особенную инсталляцию, стремясь к непохожести во всем, кроме одного – в каждой витрине должно поселиться волшебство. Прохожий остановится на мгновение – и надолго замрет, очарованный атмосферой рождественской сказки. И чтобы при этом всюду не опоздать, надо просто никуда не спешить.

Духовная пища сегодня имеет особый вкус. Но прежде принять бы пищи телесной – с самого утра я энергию только тратил. Основательно отужинать вряд ли удастся – в большинстве заведений шефы разбегаются по домам раньше обычного. Загляну-ка в Caffe del Tasso, полюбопытствую. Кондитерскую, на минуточку, открыли в 1476 году. Почти пять с половиной веков назад. Набрести в центре любого старинного европейского города на кафешку в доме, которому несколько сотен, а то и под тысячу лет, – дело нехитрое, но заведению при этом может быть от силы два десятилетия. А вот чтобы покупать хлеб в той же булочной, скажем, в которую захаживали современники Леонардо да Винчи, да еще изготовленный по практически не изменившемуся с тех пор рецепту, – за этим в Италию. Стены те же, интерьер, правда, в нетронутом виде сохранить не удалось – подновили недавно, всего полтора века прошло.

Вот интересно, что бы такое мог здесь вкушать под Рождество года этак 1550-го шестилетний Торквато Тассо, будущий волшебник рифмованного слова и гордость Бергамо? Тирамису? Это категорически вряд ли, десерт родом из соседнего Венето, да и от роду ему чуть больше пятидесяти. Кулич панеттоне (в Италии сладость отнюдь не пасхальная, а рождественская)? Он-то, конечно, коренной ломбардиец, из Милана, но тоже лишь вдвое старше тирамису. Вот, нашел! Слегка суховатый, буроватый кусок не то пирога, не то торта – сдается мне, он прямо с тех времен так и лежит. К нему фруктовый салат – он существовал всегда, как и фрукты. И кофе. Сегодня долго не спать.

Кафедральный собор Сант-Алессандро просторен и светел – ни чрезмерно вычурной отделки, ни давящей средневековой мрачности. Я захожу в него без трепета, как в большой, красивый и гостеприимный дом. Бабушек со строгими взглядами не наблюдается. Точнее, бабушки, разумеется, есть – вон впереди на скамейках сидят, – но взглядов нет. Удивляет не это, другое. Я в первый раз вижу здесь столько мальчишек и девчонок рядом с мамами-папами.

Из сумерек боковых приделов возникают групп­ки и без родителей вовсе – того самого старшего тинейджерского возраста, когда нет большего удовольствия, чем ниспровергнуть пару-тройку канонов в день. Вряд ли их вдохновило следование традициям. Они пришли сюда и за особенными ощущениями, и чтобы разделить эти ощущения с другими. Чтобы почувствовать, насколько радостно жить праздником вместе с совершенно незнакомыми людьми.

Невесомая музыка тает под высокими светлыми сводами. Время больше не течет. Оно просто наступило – время Рождества.

Париж

Текст: Дарья Князева

По утрам из керамического «ведерка» на крыше соседнего дома тянется белесый дымок. Он ползет над просыпающимися домами, над желтеющими окнами и голыми ветвями к небу, тронутому тревожными отблесками на востоке. Значит, кое-где в этом городе обманчивой старины у вещей остался исконный смысл, и какой-то отважный камин, избежавший муниципальных проверок, по-прежнему служит для обогрева помещения.

Париж смог побыть молодым и буйным всего 50–60 лет, которые разделяли окончание первых строек барона Османа и расцвет кинематографа. Он так скоропалительно превратился в памятник, что не успел наделать ошибок молодости, о которых потом бы сожалели историки архитектуры. Перенаселенная клоака до середины XIX века, во второй его половине Париж перерождается в современную столицу с просторными бульварами и светлыми фасадами, которые визуально расширяют и удлиняют перспективу улиц.

Префект Осман, получив от Наполеона III императорский подарок в виде закона об экспроприации частной собственности в национальных интересах, стер с карты Парижа почти все кривоколенные улочки, «дворы чудес», опасные подворотни и очаги стихийной застройки. От мрачных времен сыщика Видока, либертинажа в заброшенных гипсовых карьерах и вонючей речки Бьевры с несчастными обитателями ее берегов должно было остаться только смутное воспоминание, чтобы интриговать туристов.

Интеллигенция того времени во главе с Виктором Гюго только успевала защищать памятники старины от посягательств префекта-модернизатора – колокольню, крепостную стену XII века, покосившийся домик алхимика, древнеримскую арену, галерею янсенистского аббатства, домик смотрителя водопровода и другие сувениры того антисанитарного времени, которые полтора века спустя будут завораживать жильцов благоустроенных кондоминиумов с центральным отоплением.

Именно в Париже – свежепостроенном, вычищенном и выбеленном к его приходу – решает расквартироваться ХХ век. Вместе они создали уникальный хронотоп – так в литературе называют пространственно-временной контекст, свойственный произведениям какого-то автора. Город и век оказались столь немыслимы друг без друга, что французскую столицу пощадила даже Вторая мировая война. Переживший коллаборационистский режим Виши и лихорадку судебных процессов периода освобождения, Париж остался таким, каким его видели братья Люмьер, художники Монмартра, Кики с Монпарнаса, Николай Второй и белые русские офицеры, ставшие таксистами.

Когда люди проходят мощную внутреннюю трансформацию, они бреются наголо или отращивают бороду, делают татуировки или начинают носить кричащую одежду. Так они приводят в соответствие старую форму и обновленное содержание. У Парижа, ставшего живым памятником, форма и содержание часто расходятся, словно улицы-лучи от площади Звезды.

Керамические трубы на крышах стоят, как бессмысленно перевернутые цветочные горшки, но их все равно сохраняют при каждом ремонте кровли. Камины давно не видели поленьев и служат декоративными консолями, но черный нагар по-прежнему устилает их нёба. В окна давно вставлены тройные стеклопакеты, но целые артели краснодеревщиков состаривают рамы, чтобы они выглядели как в монмартрских студиях начала прошлого века. Форточки щеголяют медными шпингалетами, связанными с системой задвижек последнего поколения. На некоторые здания нельзя вешать ставни, на другие – водостоки.

Париж пережил своего сподвижника – век кино, эмансипации и информационных технологий – и теперь с волнением озирается: где же обустроится XXI век?

Опубликовано на сайте: 30.09.2016