warning!Вы используетеInternet Explorer. Некоторые функции могут работать некорректно. Рекомендуем использовать другой браузер.

Нога белого человека

1600x350_Hoian_v1.png

В городе купцов и сапожников даже обед на лодочной станции оборачивается гастрономической симфонией

- Мадам, – сказал он недоверчиво. – Как? 28 сантиметров?

Я сидела в вытертом красном бархатном кресле. У моих ног возился вьетнамский дедушка с аккуратным, с кулачок, лицом цвета луковой шелухи и клоком седых волос на подбородке, из-за которого он был еще больше похож одновременно и на перевернутую луковицу, и на Хошимина. Он опустил глаза к расстеленному на полу листу газеты с карандашным силуэтом, еще раз приложил к нему ленту с почти стершимися рисками.

– Да, 28 сантиметров, – сказала я твердо. – 42-й размер. Я высокая. И давайте завязки на щиколотке вот такие, косичкой. Когда будет готово?
– С утра, мадам.

Я сунула в сандалию босую ступню (сапожник обводил ее карандашом, снимая мерку), ударилась головой о дверной косяк и шагнула наружу в стену воды.

Час назад по стеклу машины, что везла меня из старой вьетнамской столицы Хюэ в купеческий городок Хойан, мазнула капля, за ней сразу десяток, и предвечерний свет превратился в белый шум. Машина повернула, казалось, вслепую, потом еще, еще – и остановилась, выпус­тив меня в глухой теплый ливень, пахший листвой, дымком ароматических палочек и чуть поплывшими фруктами. Сквозь завесу дождя просвечивал вход в гостиницу.

Строго говоря, Хойан – город не вьетнамский. Основали его тямы – выходцы из Индонезии. К I веку он стал крупнейшим портом Юго-Восточной Азии, откуда ткани и пряности развозили по всему миру. В XIII веке Хубилай-хан изгнал тямов, потом свято место заняли вьеты, к XVI веку появились португальские купцы, за ними китайцы, японцы, индийцы – и Хойан (он же Файфо) превратился в бурлящий многонациональный котел, красивую керамическую бусину на Великом шелковом пути (посуду здесь по сей день делают отменную).

Но все подпортили французы, сделав ставку на Дананг, и Хойан тихо захирел. С утратившим значение портом у него отобрали значительность, и городу осталось только предаваться воспоминаниям о былой славе. А еще – немножечко шить: в сегодняшнем Хойане насчитывается несколько сотен портных и сапожников.

Все это было надежно укрыто от меня дождем, дело шло к полуночи, но я решила рискнуть – и взяла зонт. Первое ателье обнаружилось в соседнем здании. Три стены занимали стеллажи с рулонами тканей: хлопок, полиэстер, шелк, лен и даже странная в этом климате костюмная шерсть. На столе – затрепанные каталоги с картинками: юбки, платья, брюки, пальто. Стрекотала швейная машинка. Вокруг меня засуетились.

Я полистала каталоги. От них веяло девяностыми и скукой.

– Э-э-э, нет, спасибо.
– Мадам, покажите, что вам нужно.

Древний компьютер в углу, кряхтя, проснулся, и на пузатом мониторе, подтормаживая, зашагали по миланскому подиуму модели.

– Сошьем за ночь! Платье – 30 долларов, пальто – 50!

Еще несколько кварталов по щиколотку в воде, и нашлась открытая лавка сапожника с бархатным креслом по цент­ру. Вокруг стояла обувь: босоножки, лодочки, ботинки всех цветов радуги, но с тем же неуловимым налетом затерянности во времени – и, разумеется, дюймовочкиных размеров. Я сняла со стеллажа простейшие сандалии: стелька на резиновой подметке, несколько ремешков.
– Выбирайте материал, мадам.

Дедушка нагнулся к лежавшим вдоль стен тяжелым кипам кож, скрепленных веревочкой: здесь матовые, рядом глянцевые, там мягкая замша, за ней пластины крашеных змеиных шкур. В белых мешках из-под риса были навалены самые разные каблуки: толс­тые и тонкие, повыше и пониже. Я указала на бронзовую кожу.
– Сколько будет стоить?
– Десять долларов. Будет готово утром, мадам. Садитесь, снимем мерку.

Проснувшись поздно утром от шума улицы под окном, я открыла ставни, поставила локти на раму и дернулась, когда они коснулись раскаленных шляпок гвоздей. От залитого солнцем Хойана шел пар, как от корзинки с дим-самами.

Символ Хойана – перекинутый через узкий канал крытый мост на комически массивных каменных быках, увенчанный черепичной крышей с драконами. В XVII веке он отделял японский квартал от китайского. Теперь вместе со своими стражами – каменной собакой с изумленной мордой и обезьяной с постной миной – он охраняет вход в Старый город. Вековые дома и храмы заставляли вспомнить рисунки на китайских термосах: резные цветы, драконы, черепахи, бесчисленные шелковые фонари – все было желтым, красным, голубым, золотым и зеленым, контрастируя с почерневшим деревом и поеденными временем пузатыми каменными божками.

По улицам толпами тянулись туристы, между ними на коромыслах носили еду и связанных живых уток в низких бамбуковых корзинах. В открытые двери лавок было видно, как обгоревших европейцев и австралийцев заматывали в разноцветные ткани.

Вчерашний дедушка-сапожник посмо­т­рел на меня завороженно, будто на бредовое видение, внезапно оказавшееся правдой. Мадам Бигфут вернулась.

– Примерьте.
Я надела сандалию. Пальцы весело вылезли за край подметки, словно готовясь ему помахать.
– Малы.

Дедушка свирепо раздул ноздри. Видимо, в последней попытке примирить реальность с идеальным миром, где до сих пор вздыхают о «лотосовых ножках», он не устоял перед искушением.

– Я переделаю, мадам!
– Если успеете до пяти, а то я уезжаю.

Я спустилась к пристани и выпила кофе, глядя на мельтешение длинных низких лодок у причала. У носа каждой были выведены удлиненные белые глаза – они смотрели совсем невысоко над ленивой бежевой водой, и в целом суденышки напоминали раскормленных такс, вынюхивающих что-то в реке. Трафик на Тху Бон был приличный.

– Боат тур, мадам!

Лодочник протянул мне руку, усадил на узкое сиденье, оттолкнулся шестом, отплыл и завел мотор. Берега густо заросли высокой травой, качались пальмы. Тху Бон жила будничной жизнью: мальчишка чистил зубы на мостках, сплевывая в воду, старуха стирала белье, доносился хохот с прогулочных катеров. Мимо радости туриста – деревень гончаров и резчиков по дереву – мы, разочаровав моего Харона, прошли мимо. Меньше всего на свете хотелось смотреть на счастливые парочки, покупающие вазы и миски. Еще через двадцать минут я учуяла волну бензина и дыма, которая шла от груды железа и дерева на берегу – там было что-то вроде станции техобслуживания для лодок. На пластиковых табуретках орудовали палочками несколько человек. Лодочник посмотрел на них с тоской. Мне вдруг страшно захотелось есть.

– Причаливайте.
Я села. Худая, с загорелыми тонкими руками женщина лет пятидесяти – хотя кто знает, сколько ей на самом деле, – вопросительно посмотрела на меня.
– Фо бо? – назвала я константу вьетнамской кухни, суп с лапшой.
– Но фо бо, – она затрясла головой. – Као лау.
Что бы это ни было, вариантов не оставалось.
– Ок. Бир?
– Но-о-о, – она даже засмеялась от неуместности вопроса.
– Кока-кола?

Немножко пыльную бутылку – такие роскошества явно были тут не в чес­ти – я открыла зажигалкой. Женщина вынесла из темной хижины плетенку с зелеными листьями, кинзой, петрушкой и еще какой-то флорой. За ней появились надтреснутая белая миска и палочки из пластика под слоновую кость. Даже в тридцатиградусной жаре палочки были ощутимо теплыми. Я обернулась. На цементном кубе-печке с тлеющими углями стоял жестяной таз с мутной водой, а в нем, попыхивая сигаретой в углу рта, полоскала посуду старуха с жгуче-черным перманентом. Интересно, в этой воде есть какое-то мыло? Или так, термообработка?

В миске, казалось, собралось все съедобное, что было на кухне: косые овалы злого красного перца, гнездо белой пухлой лапши, штук пять ломтиков жирной жареной свинины и хрустящие ромбики вроде чипсов. На донышке плескалось немножко бульона, который пах остро, пряно и как-то неуловимо по-китайски.

Я взяла палочки. Во рту у меня заиграли симфонию. Расходились приятной горчинкой прохладные шероховатые листья. Хрустело жаренное в масле тесто. Набравшая бульона упругая лапша вползала в горло змеем-искусителем, свинина таяла на языке. Я улыбнулась и возвела очи горе – мол, как вкусно! Женщина, поколебавшись, подошла к столу, села напротив меня, подперла щеку рукой и стала смотреть, как я ем. От этого простого человеческого движения долго зревший во мне нарыв вдруг прорвался.

Она не говорила ни по-английски, ни по-французски, но я рассказала ей все. Что я из России. Что у меня разбито сердце и поэтому я сбежала во Вьетнам, где чувствую себя как на уютной советской даче, и смеюсь, когда на меня с моими 182 см роста смотрят, будто на занятного белого слона. Что мне нужно успеть сегодня на самолет в Хошимин, чтобы встретить там друзей и ехать дальше.

Успеть на самолет.

Посмотрев на часы, я порывисто пожала руку оторопевшей женщине, сунула ей деньги и схватила лодочника за шкирку. Обратно мы мчались, как купцы, удирающие от пиратов. Я выскочила на набережную и побежала к гостинице. Было полшестого. По дороге на секунду притормозила у стеклянной двери сапожниковой конуры, но та была закрыта. Ладно, пусть пугает моими тапками соседей. Крикнув в фойе, что мне нужно такси, я схватила из номера рюкзак и, задыхаясь, начала расплачиваться. Вошел таксист, и тут меня что-то тронуло за ногу. Я заорала от неожиданности. На корточках терпеливо сидел дедушка-луковка, а перед ним стояли великолепные, любовно украшенные тиснением, пахнущие клеем сандалии. Примерно 45-го размера.

Старые я оставила там, с лихвой перекрыв обычную монетку в фонтане. А в самолете открыла путеводитель и прочла, что лапша као лау – потомок японского удона с китайскими «пятью специями», и съесть настоящую као лау нельзя больше нигде в мире, потому что тесто для нее замешивают с золой местных деревьев на воде из колодцев, выкопанных еще во времена тямов. У Хойана можно отобрать статус, славу, деньги, но магию перекрестка миров, где заморские великаны топчут проложенные авантюристами павших империй дороги, собака с обезьяной охраняют на совесть.

3 экскурсии

Прогулка по ночному Хойану В часы пик, в том числе после заката, въезд машин и скутеров в Cтарый город запрещен. На улицах, залитых светом тысяч шелковых и бумажных фонарей, смеются и болтают горожане, а по реке под звуки барабанов и бамбуковых флейт плывут горящие свечки в коробочках в форме лотоса – на счастье.

Храмовый комплекс Мишон С IV по XIII век в долине, что примерно в 50 км от Хойана, тямы построили множество украшенных скульп­турами и барельефами индуистских храмов. Несмотря на наступление джунг­лей, обилие охотников за культурными ценностями и бомбардировки в годы гражданской войны, место не утратило свое очарование.

Мраморные горы – пять причудливых скал, символизирующих воздух, металл, дерево, огонь и землю. Ехать до них от Хойана меньше часа. Приготовьтесь лазить по узким тропкам и вырубленным в камне крутым лестницам. Наградой станут огромные пещеры и крохотные гроты, приютившие буддийские святилища.

Детали

  • Как добраться. Долетев прямым рейсом Аэрофлота до Хошимина или Ханоя, пересаживайтесь на ночной поезд до Дананга, откуда можно за час доехать до Хойана на такси (около $25). Будьте внимательны и выбирайте только лицензированных перевозчиков (например, Mai Linh и Vinasun). Обязательно проследите, чтобы водитель включил счетчик.
  • Что попробовать. Второй после као лау гастрономический специалитет Хойана – «белая роза». Это похожие на растрепанный цветок паровые пельмени из тонкого рисового теста с креветками или свининой, посыпанные хрустящим жареным луком. Запивайте их сладким соком «золотого яблока» (амбареллы), а на экскурсии в дорогу в качестве снэков берите вяленый манго в зиплок-пакетах из супермаркета.
  • Что привезти. На ночном рынке в Хойане можно купить очень красивые открытки из бумаги ручной работы и изящные наборы для китайских шахмат сянци. В качестве женской домашней одежды отлично смотрится аозай – длинная туника с разрезами плюс свободные брюки.

Текст: Галина Окулова

Опубликовано на сайте: 28.10.2016